Александр Константинович Белов (Селидор)
Славяно‑горицкая борьба. Изначалие.

 http://rus.irtel.ru
«Славяно‑горицкая борьба. Изначалие.»: МПТП «Восход»; Москва; 1993
ISBN 5‑87279‑004‑X

Аннотация 

Эту книгу называют библией русского стиля. О чём она: о борьбе, о состзаниях, о народных утехах? Не только. Национальная культура – понятие целостное. Автор стремится не разделять такие явления, как состязательная способность народа и его история, психология, философская традиция. Книга впервые глубоко и всесторонне раскрывает философию дохристианских учений славян.

Во славу рода твоего

История пишется дважды: сначала – неумолимым временем по пергаменту бытия, потом – рукой летописца. В одном случае перед нами сам факт, в другом – его изложение. Излагать, как известно, можно по‑разному. Иное изложение ставит в укор истории реальное событие, замалчивает его, изводит из памяти народной. В предлагаемом повествовании вы столкнетесь с многоголосием суждений и оценок во имя поставленной цели – поиска пути. И действительно, чего бы стоили эти записки, если бы суть их уже изначально определялась некой идеей, а содержание – соответствующими доказательными штампами? У меня есть выбор: либо настаивать, как делает большинство исследователей, на объективности своих изысканий, либо, напротив, скромно ссылаться на собственную точку зрения. Так вот, содержание книги – это авторская позиция.
Итак, начнем. Не задумывались ли вы, что такое понятие, как боевое искусство, неразрывно с историческим портретом самого народа? Понятие это, ныне столь узнаваемое благодаря прижившимся у нас восточным единоборствам, – всегда составная часть национальной культуры, можно даже сказать – ее мерило и символ. Потому наше углубление в отечественную историю небезосновательно. Оговорюсь: датировка возникновения боевого искусства – чистейший абсурд. Ведь как принято считать, первое упоминание в источниках определяет и летосчисление. Так, отечественный состязательный бой отмечен пером летописца под 993 годом. Но ведь культура формируется пропорционально развитию человеческого общества, и возникновение ее как явления нельзя связывать с конкретным историческим событием.
У культуры есть этапы становления, этапы взлета и упадка. Потому некоторым цинизмом отдает от православных восклицаний – 1000‑летие славянской культуры! 1000‑летие славянской письменности, 1000‑летней славянской архитектуры!… Кстати, что касается архитектуры, следует напомнить: Русь VIII – IX веков, то есть задолго до Владимира‑крестителя, скандинавами именовалась Гардарикой, или Страной городов. Культовые же постройки, помимо шатровой архитектуры с ее массивными каменными храмами, удовлетворились, главным образом, языческой формой в виде фаллического столба с округлой крышей. По поводу письменности тоже промашка вышла – церковники спутали славянскую письменность с церковнославянской, которой действительно тысяча лет. Так одним махом российская история потеряла несколько тысячелетий.
Но вернемся к боевому искусству. Понять его самобытность, идейно‑нравственный строй, отличительные черты и достоинства можно, лишь вскрыв прямые исторические связи с самой этнокультурой.

Русы: миф или этнос?

Исследователи ворожат над этим вопросом уже не одно столетие. Объективная оценка здесь уступает идеологическому спаррингу между норманистами и славянистами. Суть спора сводится к оценке роли варягов в формировании восточнославянской государственности.
В XVIII веке группа ученых немецкого происхождения, идейным вдохновителем которой был А.Л.Шлецср, в русле пангерманистской идеологии развивала теорию неспособности славян к государственному самоуправлению. Она высвечивала как бы неполноценность славян, их природную подчиняемость германской воле. К слову, влияния теории не избежали и Н.М.Карамзин, и С.М.Соловьев, и В.О.Ключевский. Подтверждение своим выводам отцы норманнской теории 3.Байер, Г.Миллер и А.Шлецер черпали, «естественно, из русских летописей». Но история пишется дважды, и монах‑летописец, рукой которого водила чужеродная христианская идеология, оказал неоценимую услугу будущим толкователям истории. Именно противопоставление «просветленного» христианского бытия языческому, народному, «темному и дикому» с точки зрения противоборствующей идеологии, определило образ славянских народов. Понятие же «призвание варягов» весьма вписывалось в идею привнесения власти извне (исполнительная, княжеская власть – от варягов, духовная – из Византии).
В противовес норманнистской теории появилась так называемая славянская, которая отрицает роль варягов в государственном строительстве восточнославянской Руси, возвеличивает роль народа (а не отдельной личности), историческом процессе, доказывает невозможность привнесения государственности извне. Славянская теория также базируется на норманнском происхождении варягов, что опять же уязвляет ее. Как в первом, так и во втором случае довлеет идеологическая установка, при которой «доказательства подгоняются под заранее сделанный вывод. По словам В.И.Паранина, выяснение истины в этом споре так же далеко, как и два века назад. Обе концепции оказались тупиковыми, и поэтому следует говорить не о торжестве истины, а о кризисе науки в данной области. (Паранин В.И. Историческая география летописной Руси. – Петрозаводск: Карелия, 1990, с. 9.)
Впрочем, варяги – всего лишь часть вопроса Происхождения, часть, в определенном смысле независимая от самого распознавания Руси. Что такое Русь? Если это этнос, то где он локализован, почему распался и имеет столь обширную географию, в чем отличие его культуры и языка, например, от славян? Если этноним (племя), опять же чем вызвана такая рассеянность (смотри карты); чем объясняется использование им не только разных диалектов, но и разных языков (славянского, скандинавских); чем вызвана вживаемость в разные этнические группировки (шведскую RHOS и восточнославянскую РУСЬ)? Попытаемя ответить.
Во‑первых, определим изначальное понятие, обозначенное этим термином. На санскрите, языке неолитической Европы, arusa означает «(красный)». Вот один из ведических образов, сформированный в тесном единстве с понятием «(красный)» – Рудра (в славянском язычестве ему соответствует Руевит). Цитирую по Мифологическому словарю (М., изд‑во «Советская Энциклопедия», 1991): «Живет он на севере… юн, быстр, силен, неуязвим; он улыбается, как солнце, вместе с тем он свиреп и разрушителен, как ужасный зверь, он – „красный вепрь неба“. У него колесница, в руке – молния или палица, лук или стрелы… Рудра возник на индо‑арийской почве». Перед нами образ бога‑воина.
Вспомнил я Рудру не случайно, как не случайна и связь с красным цветом. Именно он использовался русскими дружинами как основной в окраске щитов, стягов, парусов на ладьях. Отсюда, собственно, и славянское название Понта Евксинского – Чремное море (а не Черное, каким оно стало после реформации языка. Вспомните известный спор о цвете княжеского стяга на Куликовом поле). Название это связано с опознавательным цветом русского флота – основой походов на Византию в Х веке. Многотысячные отряды кораблей под красными парусами с красными, от выставленных щитов, бортами представляли единую движущуюся массу. (Еще в VIII веке византийский хронист Феофано (ум. в 817 г. ) упоминает русские хеландии– корабли). Красный цвет в языческой символике означает воинское начало, белый – жреческое, золотой – княжеское, царское, черный – демоническое. Попробуем проследить, как переплетается в смысловом отношении «воинское начало» с общеарийским корнем «рус» и, соответственно, красным цветом, на примере современных английских, французских, немецких и испанских слов:
* англ. – Roast – варить, жарить, обжигать; Russet  – бурый, рыжий; Roster  – военный порядок; Rousing  – возбуждающий, сильный, жестокий; Crush  – разрушать (сравнительное сходство с русским «крушить» – «крошить»);
* франц. – Rotir  – жарить, жечь, палить; Rosser  – бить, колотить, отдубасить; Rouge  – красный, злой; Rush  – стремление, натиск, напор;
* немец. – Rosten  – жарить, сушить, обжигать; Rustung  – вооружение; Rustigkeit  – бодрость, здоровье;
* испан. – Rostir  – жарить, греть; Rosguero  – задира; Rusiente  – раскаленный; Rostro a rostro  – лицом к лицу; Rugir  – рычать, воинственно кричать (сравните с русским «рыцарь» – рыкарь, рыкать).
Кстати, «ростра» – фигура на носу корабля, буквально «впереди идущий», а норманписты переводят греческое «та роусиа» как «красные».
Таким образом, «рус» – военный человек. Любопытным представляется отрывок из «Влесовой книги», относимой многими исследователями к славяноязыческой письменной культуре: «Се бо Оре отец иде пренд ны а Кие венде за рушь и Щек винде племы све а Хорив хорвы све а и земь бо граденц на то а якве се мы нушате бгве…» Перевести, сохранив истинный смысл, непросто. Попробую это сделать в соответствии с языческой традицией родосчисления: «Вот Орь‑отец идет перед нами, а Кий ведет русь, и Щек ведет племя свое, а Хорив – хорвов своих, а и земля в границах тех, поскольку мы – внуки богов…» Внуки богов… Как не вспомнить «Даждьбожьих внуков» из «Слова о полку Игореве»! Ярилины внуки… Волесовы внуки… Перед нами – сословно‑кастовое деление славянского общества! Аналогично: у греков – сын Зевса, сын Посейдона; имя фараона Рамсеса переводится как «сын бога Ра»: титул китайских импереторов – «Сын Неба"…
Исход Оря в определенном смысле можно отождествлять с переходом индоарийцев, возглавляемых Индрой, на юго‑восток. Напомню, что впереди племени всегда традиционно шествует воинская каста. У индоарийцев– это кшатрии. Кстати, деление общества на четыре основных сословия логично вытекает из родовой сопричастности славян: Перуновы внуки, Ярилины внуки, Даждьбожьи внуки, Волесовы внуки. У индоарийцев – кшатрии, брахманы, вайшии, шудры. Однако в момент исхода у индоарийцев существовали только три основные варны: воины, жрецы, земледельцы. Торговцы появились позже, после оседлости. Логичным потому видится подкрепление договоров славян с Византией словами: «И кляшися оружием своим, и Перуном – богом своим, и Волесом – скотьим богом» (907 г.). В данном случае – сословное деление войска на дружину (Перуновы внуки) и рать, состоящую в основном из землепашцев (Волесовы внуки).
Воинские рода руси вполне обособлены. Они возглавляют племенные союзы, перенося свое название на целые географические области: Руциланд, Пруссия (Поруссия), Рутения и другие. Их главенствующая роль основывается на воинском, кастовом положении руси. Такое положение оправдывалось общественным строем славян и германцев – военной демократией. У германцев родовые связи начали разрушаться раньше, чем у славян. Феодализация стала поглощать рода германской руси (марось, херуски, росы – как называет их римский историк I‑II веков Публий Корнелий Тацит), и они смешались с воинским сословием. Это произошло во время объединения племен во Франкское государство при Оттоне I.

Славянская же русь еще балансировала между понятиями: социальная прослойка, каста и народ, этнос. Почему? Вероятно, русь вошла в объединение племен. Сама себя прокормить она не могла, разве что военной добычей и обменом. Отсюда и упоминание о купцах‑руси: «Русы и торговый город Руса на берегах Балтийского моря упоминаются еще в IV в. до н. э. Об этом пишет грек Пифей, посетивший эти места в 320 г. После этого о русах прибалтийских говорят на основании древних летописей историки скандинавские: Торфей (норвежский), Иоганес Магнус (шведский), Саксон Грамматик (датский)» (Савельев Е. П. Древняя история казачества, т. I, репринтное изд., 1915, с. 12.). Характерно, что о руси‑земледельцах упоминаний в первоисточниках нет вообще. Зато о руси‑воинах древние тексты вещают наперебой: «Во II в. Готер, сын шведского короля Годброда, погиб в сражении с Боем, сыном русской княжны Рынды. Сын Готера и его преемники имели многие войны и русами в течение всего II века» (Саксон Грамматик). «В III веке при Фротоне III русы и гунны напали на Данию. Царь русов Олимер начальствовал флотом, а царь гуннов – сухопутными войсками» (Савельев Е. П. Древняя…).
О том, как сражались русы, можно судить по высказыванию одного из именитых германцев‑аумлунгов, высказыванию, адресованному своему князю‑конунгу: «Часто ты говорил, что конунг Аттила очень храбр, добрый витязь, отважный в сражениях. Но мне кажется, что не должен он быть ни бойцом, ни храбрецом, скорее, сдается мне, величайшим псом, ибо когда мы пришли на Русь, выступил против нас конунг Вальдемар, и, когда мы приготовились к битве, вышли против нас русы и дрались очень храбро, и в ходе упорной битвы когда мы должны были дружно идти вперед, тогда обратился в бегство этот скверный пес Аттила‑конунг и дал пасть стягу своего знамени… так понесли мы поражение и позор на Руси» (Сага о Тидреке Бернском).
Пожалуй, следует вспомнить и слово о русах Ибн‑Русте из его сочинения «Дорогие ценности» (IX в.), ибо оно как нельзя лучше подтверждает все вышесказанное: «Они не имеют пашен, а питаются лишь тем, что привозят из земли славян. Когда у них рождается сын, то он (рус) дарит новорожденному обнаженный меч, кладет его перед ребенком и говорит: „Я не оставлю тебе в наследство никакого имущества, и нет у тебя ничего, кроме того, что приобретешь этим мечом“. И нет у них недвижемого имущества, ни деревень, ни пашен. Единственное их занятие – торговля соболями, белками и прочими мехами».
Из цитат вообще можно собрать книгу. Но приведу лишь древних авторов и источники, упоминающие о руси:
Пророк Йезекиль (VI в. до н. э.. Библия), Тацит (ок. 55‑120 гг.), Веронский список (307‑314 гг.), Псевдозахарий (VI в.). Житие Стефана Сурожского (VIII в.). Географ Баварский (ок. 821 г.), Вертинские анналы (839 г.). Житие Георгия Амастридского too 842 г.), Ал‑Хорезми (836‑847), Ал‑Якуби (844 г.), Ибн‑Хордадбех (846 или 885 г.)… Иордан упоминает русов II – III веков, Никифор Григора – до 337 года, Захир‑ад‑дин Map'аши – VI века, Константин Манаси, конкретно – 626 года. Список можно продолжать. От того вызывает недоумение мнение академика Б.А.Рыбакова: «Имя народа русь или рос появляется в источниках впервые в середине VI века, в самый разгар великого славянского расселения». Звучит несколько странно.
Итак, основной вопрос нашей истории имеет, по меньшей мере, могучий смысловой потенциал для своего решения. Обратимся теперь ко второй части вопроса Происхождения:

Варяги – норманны или?..

Как и в случае с русами, попытаемся определить изначальный смысл слова «варяг». Var – одно из индоевропейских обозначений воды. В старославянском языке слова «варяги» и «варяж» обозначали – «опережение». В русском есть глагол «варить», в английском – warm – «нагревать» или «теплый» (вспомните подобные значения корня «рус»). Английский глагол ward близок по смыслу к старославянскому «варяти», однако имеет нюанс «защиты, отражения». Вероятно, всем известно английское слово war – война, означающее также «бой» и глагол «сражаться». Читатель, вероятно, уже уследил направленность этимологического ряда. Однако возникает вполне законный вопрос о связи данного воинского обозначения с водой. Приведу еще пример, на этот раз из испанского языка: varada – «подготовка судна», но также и «судовая бригада», и, наконец, однокоренное varonie – «мужественный, бестраш‑ныи, воинственный». Смысловая связь по всему однокоренному раду – более чем убедительна. Перед нами снова военный человек, правда, на сей раз военный моряк. Казалось бы, все вписывается в норманнскую идею Шлецера и иже с ним, поскольку викинги составляли мобильные морские дружины. И все же не будем спешить с выводами. Почему? Потому что, во‑первых, термин «варяг» употреблялся в свою историческую бытность только в славянской лексике. Скандинавы называли себя викингами, в Европе звучали как норманны, а на Руси… нет, варягами на Руси их не называли. (Этот козырь по норманнскому происхождению варягов придется отнять у Шлецера, Рыбакова и прочих). На Руси скандинавов называли мурманами. Во‑первых, не станем спешить причислять варягов к викингам по той причине, что варягов легко локализировать как племя – помогут исторические карты.
Обратимся к Тациту. Он помещает в юго‑западную часть Балтики племена варинов Именно из этой земли, называемой еще Вагрией, семь веков спустя пришел в Северо‑восточную Русь старградский князь Рюрик, сын Годлава (Годослава) и поморянской княгини Умилы. Эти земли, входившие потом в Мекленбургское герцогство, и по сей день сохраняют славяно‑русскую топонимику.
Так существовало ли господство норманнов над восточнославянской Русью? Давайте для ответа на вопрос определим еще один критерий – национальное мировоззрение, или веру. В конкретике межнациональных связей того времени этот критерий является важнейшим показателем объективной истины. Действительно если варяги являются скандинавами, то их князя и дружины должны были привнести на Русь культ скандинавских богов. Ни одного подобного святилища у нас не обнаружено' Более того, варяжская дружина Вещего Олега клянется в Царьграде при подписании долгосрочного соглашения с Византией «Перуном – богом своим…»! Что же может быть убедительнее?
Обратимся к историческим свидетельствам того времени – кому поклонялись у себя на родине варяги‑вагры, или варинги, как их называли германцы. «У славян имеется много разных видов идолопоклонничества, ибо не все они придерживаются одних и тех же языческих обычаев. Одни прикрывают невообразимые изваяния своих идолов храмами, как, например, идол в Плуне, имя которого Подага; у других божества населяют леса и рощи, как Прове, бог Альденбургский (искаженное слав. Старградской, альд – по‑немецки „старый“. – Примеч. – А.Б.) земли…» (Гель‑мольд. Славянская хроника, ок. 1172 г.).
В этом отрывке содержатся два любопытных факта. Во‑первых, христианский миссионер Гельмольд причисляет «Альтландскую» землю, Вагрию, к славянским, во‑вторых, нигде не упоминает скандинаво‑германских богов: Одина (герм. – Вотана), Тора, Бальдра или прочих. Теперь обратимся к Мифологическому словарю, на который я уже ссылался. Открываем 450‑ю страницу, читаем: «Прове, у балтийских славян – бог. Почитался как высшее божество в Старграде (Вагрия). Связан со священными дубами, лесами и рощами… Согласно одной из гипотез имя Прове – видоизменение общеславянского имени бога грозы Перуна (ср. связь с дубом– деревом громовержца). По другой гипотезе имя Прове – один из эпитетов Перуна – prav, „правый“, „справедливый"… От себя добавлю, что этимология обоих имен включает в себя числительное «первый“, выражающее место громовержца в языческом пантеоне.
Здесь, пожалуй бы, и закончить исследование «варяжского» вопроса. Однако по ходу наших рассуждении надо вспомнить слова летописи: «И от тех варягов прозвалась Русская земля» (Радзивилловская летопись). Что имеет в виду летописец? Давайте еще раз перечитаем: «И избрашися братья роды своими, и пояша собь всю Русь, и придоша к словенам первое… И о тьх варягь прозвася Рускаа земля». То есть: «И собрались братья родами своими и взяли себе всю русь (!) и пришли к словенам сперва… И от тех варягов прозвалась Русская земля». Значит, до прихода к словенам варяги взяли себе всю русь. Русь выглядит здесь как социальная прослойка, как воинская каста, она имеет некую независимость от «родов своих». И именно от этой руси прозвалась Русская земля. Но летописец ошибся. Ошибся потому, что Русская земля уже называлась Русской, возможно, благодаря переселению в 454 году из Подунавья к Днепру и Причерноморью нескольких группировок ругов, потерпевших поражение в битве с гепидами. Руги, рога, росы, росомоны, этруски, русины, руяне – диалектизмы одного слова – «русь».
Как видите, сам ход событий отвечает на вопрос, определяет истину, оставляя за ее пределами искусственно созданные теории происхождения. Итак, вряги и русь есть, по сути, идентичные группировки. Разница только в том, что русь изначально – пехотинцы, тогда как варяги – морские дружины Южной Балтики. И русь и варяги взращены мощным праславянским суперэтносом. Неверно будет называть русь славянами по той причине, что хронологически русь древнее славян. Вместе с тем, как показывает история, русь развивается и существует в основном на славянской этнической почве. Однако пойдем дальше.

К неолитическому корню

Сколько бы мы ни говорили о древности воинственной руси (а русь – ровесница античным цивилизациям), как бы мы ни присматривались к ее бытию, а стало быть, и воинским искусствам, суждения наши будут поверхностными, если оставим без внимания происхождение воинских каст.
Ближайшая параллель здесь – происхождение оружия. История оружия боевого, в отличие от оружия охотничьего, относительно молода. Она укладывается в последние 20 000 лет. Собственно говоря, разница между одним и другим состоит в том, пригоден данный вид для промысла дичи или нет. К примеру, меч, топор, дубина, щит здесь совершенно бесполезны, тогда как их боевые «собратья» – копье, нож, лук со стрелами подходят и для охоты, и для сражения. Кстати, именно лук и копье – безусловные чемпионы долгожительства в военном деле. Человек применяет их и сегодня, хоть появились они около миллиона лет назад. Разумеется, никто не знакомил современные родовые общины Африки, бассейна Амазонки или джунглей Полинезии с историческим опытом человечества, и выбор форм вооружения здесь можно объяснить лишь генетически запрограммированным процессом осознания. Все народы идут по единому пути развития, но вместе с тем путь этот для каждого народа имеет свои специфические особенности.
Итак, на определенных перипетиях своей истории человек превратил орудие охоты в средство истребления себе подобных. О причинах этой метаморфозы ученые спорят по сей день, и вряд ли спор их увенчает торжество истины. Это и понятно, ведь материальная культура, на которую опирается археология, может весьма относительно воссоздать событийность древнейшей истории человеческого общества. Вместе с тем достаточно очевидно, что первыми взяли в руки боевое оружие охотничьи кланы. Произошло это в кроманьонский период и, возможно, связано с демографическим взрывом, о котором говорят некоторые ученые, например, шумеролог А. Кифишин. Потепление климата, облегчение условий существования и последовавший за этим прирост населения в Европе привели к территориальным проблемам. На мой взгляд, у этой точки зрения много слабых мест, но нас с вами никто и не заставляет брать ее за основу. Возможно, здесь все объясняется образованием прибавочного продукта и накоплением, связанным также с потеплением климата и, соответственно, большей продуктивностью сельского хозяйства. У кого‑то возникла потребность в инспектировании соседских закромов как в способе бесхлопотного существования. Фактом остается то, что охотничье оружие существенно изменяется. Откуда велась экспансия? Логично предположить, что с севера на юг, поскольку речь идет о присвоении пахотных угодий, климатически более благоприятных районов и т. п. Иначе чем можно объяснить такое массовое расселение индоевропейцев на юг? Кроме того, к моменту расселения – а это V – IV тысячелетия до н. э. – у индоевропейцев была уже сформирована такая социальная структура, как воинская каста, со всеми, так сказать, присущими атрибутами.
Неолитическое общество между тем с примитивной сельсхозиндустрией никого не станет кормить за «просто так». У индоевропейцев же воинские группировки формально являются главенствующей варной (высшей социальной структурой), что достаточно красноречиво говорит о важности профессионального использования боевого оружия уже тогда. Если провести сравнительный анализ культур крупнейших цивилизаций, несложно заметить, какое влияние оказали индоевропейцы на Восток и на Запад. Достаточно обратить внимание хотя бы на культовые традиции. Поклонение священной горе Хара‑Березайти и связанный с этим культ погребения в курган отразился и в египетских пирамидах, и в Вавилонской башне, и в греческом Олимпе, и даже в храмовых постройках ацтеков и майя, хранящих память о полумифических «белых индейцах».
Вряд ли влияние индоевропейской культуры опиралось только на высокую организацию производительных сил. В пользу высочайшей для своего времени организации военного дела у индоевропейцев говорит и факт одомашнивания, а точнее – приручения коня. Произошло это в конце V – начале IV тысячелетия до н. э., где‑то на территории степной Украины. Конь стал элементом боевой символики праарийцев. Его нельзя назвать тотемом, поскольку тотемизм как примитивная модель язычества был давно пройден индоевропейцами, которые уже находились на уровне постижения высших законов ведизма (сравн. со славянским «ведать» – знать).
Кстати, приручение коня никак нельзя отнести к необходимости облегчения пахотного труда, поскольку в качестве пахотного животного человек издревле использует более выносливое и менее ретивое создание – вола. Отсюда – его культ, связанный с древнейшим пластом язычества – женским культом, культом детородящего начала, культом Земли. Отсюда – бык (тавр), олицетворяющий мужское оплодотворяющее (возделывающее) начало, при матриархальном поклонении матери‑Земли противопоставляется коню как носителю идеи солнечного начала, то есть идее арийского ведизма. Приручение коня значило в первую очередь его объезжание, а стало быть, и возможность боевого применения. Благодаря отходу индоиранцев от европейского этнического ядра культура коня стала доступной тюркоязычным племенам, что резко изменило уклад их жизни. Образ всадника настолько поражал сознание человека древности, что он воплотил увиденное в мифическом существе – кентавре. Кстати, о воинственности индоевропейцев упомянул даже идеологизированный многотомник «История Европы» (1988г.), естественно выставляющий арийцев как скотоводческие племена: «Война, судя по общей индоевропейской военной терминологии, была одним из важных видов деятельности древних индоевропейцев…»
Читатель, вероятно, уже настроился на серьезный разбор индоарийской проблемы. Вынужден разочаровать, поскольку попытка конкретизировать индоевропейский вопрос в рамках той или иной научной гипотезы никак не влияет на идею сопричастности праславян либо прарусов с этой исторической общностью. Напомню суть спора. Одна часть исследователей вкладывает в специфику индоевропеизмов этнос, антропометрический тип и языковую обособленность, что в целом создает независимую этническую группировку, находящую даже своего прародителя – кроманьонца. Другая часть настаивает на том, что «археологические культуры, начиная по крайней мере с энеолита, полиэтничны; более того, не существует причинной связи между языком и физическим типом, физическим типом и культурой и т. п.» («История Европы»). Позволю себе сразу заметить, что к упомянутому энеолиту вопрос об индоевропейской общности не имеет отношения, ибо арийцы к этому времени уже расселились. Как вы понимаете, и здесь не обошлось без идеологизации. Ныне в этом вопросе правит интернациональный, или второй из упомянутых подходов. Он особенно отчетливо обозначился после использования Гитлером идеи Происхождения в свете пангерманистики. Однако, как и в вопросе с варягами, ни тот, ни другой подход не выдерживают элементарной критики. Точнее, в тупик загнана не сама идея индоевропейского этноса, а попытки обозначить арийцев в рамках одной культуры. Что же касается интернационализации, то как объяснить при упомянутом отсутствии взаимосвязи между физическим типом и языком тот факт, что темперамент южноевропейцев, например, формирует быстро произносимую речь (итальянский, испанский языки?) Южные народы более коммуникабельны, чем северные. Южанин легче идет на контакт, более возбудим, менее уравновешен. Соответственно, южанину сложнее следовать моральным ограничениям. Это сказывается на этических нормах и определяет систему поведения, которая, в свою очередь, формирует национальную культуру. Стало быть, связь между географической зоной проживания и культурой народа, по меньшей мере, нельзя отрицать. Причем сдержанных, твердохарактерных северян вообще можно противопоставить по темпераменту южанам. И не секрет, что даже внутри одного языка северные диалекты изобилуют твердыми согласными звуками, в отличие от диалектов южных. Найдите хоть одного монголоида, которому было бы удобно произносить шипящие звуки, столь свойственные славянам. Неужто уже не существует национального удобства произношения, знакомого по расхожему выражению «язык сломаешь»? Безусловно, и подобным явлениям есть объяснения. Например, активный темперамент требует больших энергетических затрат, что для северянина просто неоправданно. Как вообще организована фонетика? По двум принципам. Во‑первых, чтобы вас понимали, во‑вторых, чтобы слышали. Есть звуки гортанные или резонирующие в ротовой полости, есть просто выдыхаемые наружу. В одном случае вовсе необязательно широко раскрывать рот, в другом, напротив, губы представляют некий раструб, и звук усиливается именно за счет беспрепятственного выхода воздуха изо рта. Вполне логичным представляется суждение, что «закрытый» тип произношения адаптирован под условия постоянного проживания народа, скажем, в холодном климате (усиленная теплоотдача, связанная с активным выходом) или в условиях открытого ландшафта с частыми песчаными бурями и т. п. Адаптация!
Таким образом, древний индоевропейский язык можно считать результатом длительного процесса формирования связанной речи, процесса, который определяла необходимость, а не случайность. Впоследствии древний фонетический строй «разветвился» на родственные европейские языки.
Что же касается боевого искусства, то здесь исторический обзор выводит нас к исходной точке. Древнейший, равный нам по типу человек Европы – кроманьонец Тридцать тысяч лет назад он оставил в своей пещерной графике свидетельство боевого применения оружия. Правда, как считают исследователи, ограниченная численность кроманьонцев (плотность их расселения была равна двум человекам на 100 кв. км) не позволяет говорить о сколько‑нибудь серьезных войнах. Но графические свидетельства знакомят нас не только с применением оружия, а со сложившимся уже культом, в частности, лука. (См. рис.) Показательна поза, в которой находится раненный стрелами воин – через десятки тысяч лет подобная позиция почти без изменения будет применяться в древнерусской системе оборонительных движений – Свиле. Однако об этом мы поговорим потом. Итак, в двухстах километрах от Москвы 23 тысячи лет тому назад в торжественном и пышном погребальном обряде был похоронен знатный кроманьонец, известный по месту своей стоянки как «сунгирский человек». Он был еще не стар. Может быть, его сразила в бою вражеская стрела?
Многое сейчас кажется сходным в развитии этносов. Народы идут по одному историческому пути. Однако не будем забывать, что «кроманьонцы– воистину первооткрыватели Америки и Австралии; еще больше для них подходит русское слово „землепроходцы“, ибо они действительно прошли земли всех континентов до их пределов» (Том Придо. «Кроманьонский человек.» Пер. с анг. М., Мир, 1979). А значит, возможно, это они передали опыт применения оружия и его конструкции более примитивному виду доисторического человека – неандертальцу. Ведь еще никто не доказывал, что сам кроманьонец является антропологическим наследником неандертальца, точно так же как современного жителя московского Арбата нельзя назвать наследником современного полудикого и антропометрически равного неандертальцам австралийского аборигена.

Род – хранитель кастовых знаний

Воинская каста – что это такое? Психология, культура, традиции, специальные знания, обучающие системы, морально‑нравственные критерии, информационный язык, система ценностей. Начнем с того, что особую, священную ценность имеет оружие, оно символизирует божественное начало. Сарматы, например, покланялись богу Меча, символом которого был воткнутый в землю клинок.
В воинские инициации входят обряды освоения или, точнее, овладения стихией оружия. Это – натяжение тетивы лука и стрельба из него, завладение мечом или выковывание его и другое. Стрельба из лука сюжетно прослеживается в родственных мифологиях и связана с женитьбой, а также выбором удела при создании собственной родовой общины. Аналогии: скифский эпос, греческий миф об Одиссее и сватовстве женихов к Пенелопе, русская сказка «Царевна‑лягушка». Показателен здесь и сюжет на знаменитом роге‑ритоне из курганного захоронения Х века «Черная могила». Ритуальное овладение невестой предваряет здесь стрельба из лука и последующие единоборства, выраженные в символике. Стрела невесты перебита стрелой жениха.
Меч также не обделен мифологическими хитросплетениями. Овладение этой стихией начинается с кузницы, или с извлечения клинка из‑под валуна. По‑моему, под валуном, рождающим клинок с чудесными свойствами, следует понимать болотную руду. Вообще язык мифологии подразумевает двойственность. Это вызвано тем, что сюжет – не просто красивая прибаутка, а специфические кастовые знания, подлинное значение которых открыто только посвященным.
Не следует забывать, что организация этих знаний и мировоззрение, которое они отражают, тесно связаны с таким важнейшим критерием развития человеческого общества, как религиозное сознание. На пути развития боевого искусства руси славянской когда‑то был поставлен мощный идеологический заслон – христианство. Мало кто сейчас знает, за исключением разве что молчащих специалистов, что некогда могучая балтинско‑славянская Русь – последний оплот североевропейского язычества – обладала могущественным, не имевшим себе равных, храмов Святовита на острове Руяне (ныне – Рюген, север Германии). Храм являлся «кузницей боевых искусств европейского Севера». Его триста отборных воинов безраздельно господствовали на Балтике, включая и северные ее берега. «На острове том живали люди‑идолопоклонники, люты, жестоки к бою… таковы вельможны, сильны, храбрые воины бывали, не токмо против недругов своих отстаивалися крепко, но и около острова многие грады под свою державу подвели… и всем окрестным государствам грозны и противны были. Язык у них был словенский…» (Герард Меркатор. Космография). Однако наша молодежь больше знакома с китайским Шаолинем.
Мало кто знает также, что волны германо‑датско‑шведской экспансии, включая и «Ледовое побоище» 1242 года, есть крестовые походы против иноверческой Руси. На полстолетия ранее всемирно известной битвы на Чудском озере, под ударами датчан пала Аркона с ее храмом Святовита, пал священный славянский остров Руян (Буян), где, согласно славянской мифологии, боги создали первого человека.
Язычество, с его психологией Рода, отрицавшей обожествление власти, и в XII веке сохраняло кастово‑родовую структуру общества. На смену ей пришла традиционная для христианских государств сословная структура. Объединение структур происходило уже не по признакам крови и этноса, а по вере и по территории. И если в язычестве нет четко выраженных государственных границ, а есть «земля» такого‑то рода или иного рода‑племени, то при христианском огосударствлении государственные границы укрепляются как элемент исполнительной власти.
Наряду с искусственно создаваемой замкнутостью этнического пространства формируется понятие национальности. Вместе с тем исчезает кастовая замкнутость, связанная со спецификой кастового мировоззрения. Теперь и землепашцу, и воину следует исполнять одни культовые традиции, ведические, кастовые знания заменяются религиозной догматикой. Однако тысячелетний опыт, формировавший профессиональное самосознание, невозможно было перечеркнуть одной религиозно‑политической реформой. Ведь создание воинства есть не только обучение владению оружием, но в основе своей – вплетение чисто технического навыка в идейно‑философскую модель бытия.
Знания не исчезают, знания перевоплощаются. И они нашли новое русло– народный эпос.
Так, почти за каждым шагом былинного героя стоит сакральная символика древнего воинского культа. Три старца‑ведуна поднимают на ноги немощного Илью Муромца с помощью ковша ключевой воды. Три Сварожича – три ипостаси Солнца, вода здесь – «хляби небесные», мужское силогонное начало. Выход Ильи на родительское поле, корчевание пнищ и разбрасывание камней – древнейший земледельческий культ поклонения Мати‑Сырой Земле. (Впоследствии он отразился в народных игрищах, а в Швейцарии по сей день входит в число традиционных видов спорта: это метание валуна, а сам валун называется «камнем Уншпунена».) Освобождение Ильёй коня, когда богатырь ломает засовы стопудовые (в другом варианте – поимка худого жеребчика во чистом поде и создание из него богатырского скока), символизирует одну из первых воинских инициации – объезжание коня, взятого в табуне.
Народный сказитель, использующий сюжет былины, безусловно, привносит и собственное понимание происходящего, и историческую событийность, и сложившееся отношение к героям. Однако это никак не умаляет значения повествования. Достоверно известно, что, например, за легендарной личностью Алеши Поповича стоят сразу два реальных исторических лица – Ольбег Ратиборич и Александр Попович. Это установлено благодаря сопоставлению эпической событийности с реальными историческими фактами. Идентифицирован и противоборец Алеши – былинный Змей Тугарин – это половецкий хан Тугоркан. Он принадлежал к кровавой династии Шаруканидов, тотемическим, родовым знаком которых являлся Змей. Однако погиб Тугоркан 19 июля 1096 года, тогда как исторический Алеша, а точнее – Александр Попович жил в XIII веке и погиб в битве при Калке. Так был найден второй прототип – Ольбег Ратиборич, действительно сразивший в княжеских покоях (что само по себе их ряда вон выходящее) надменного половчанина Итларя. Произошло это в 1095 году, то есть почти одновременно со смертью Змея. Из сказанного следует, что перепалка в княжеском тереме, отраженная в былине «Алеша и Тугарин Змеевич», настолько захватила сказителя, что он определил ей постоянное место в русском героическом эпосе. В полулегендарной фактографии переплелись две реальные судьбы – ростовского дружинника Александра и переяславского богатыря Ольбега. Впрочем, как видим, сказатель вовсе не стремится к точному совпадению имен и событий. Для него это вещь второстепенная. Пересказчики эпоса только используют известные всей Древней Руси имена. В былине правят законы жанра. Эпос есть эпос. Так, в том же бою с Тугарином герой рассекает труп врага и рассеивает останки «по чисто полю». То же делает и Индра в бою с Вритрой. Или же былинный младенец Алеша просит мать запеленать его не пеленкой, но кольчугою. Подобные отождествления мифологических персонажей с реальными историческими лицами вообще характерны для европейской культуры и прослеживаются, начиная с самого Индры. И все же не стоит прямолинейно отождествлять героев эпоса и истории, ибо в этом случае эпос превратился бы лишь в жизнеописание, что уже совершенно иной жанр.

Первое разделение боевых искусств

Итак, к неолиту, то есть новому каменному веку, род утвердился как общинно‑кастовая структура. Охотники стали воинами, воины создали боевое оружие. Кстати, связь воинов и охотников отчетливо просматривается в традиционной вышивке. На мужских воинских рубашках в русской глубинке до XVIII – XIX веков вышивались узоры из ветвистых рогов– символ охотничьих кланов. Однако разделение по родам‑кланам привело к появлению разных видов состязательного боя. Но это разделение все‑таки в большей степени зависело от другого важнейшего фактора– эволюции религиозного сознания. К сожалению, по сей день это не учитывается историками, а ведь религиозное сознание – мощнейший организатор исторического бытия.
Легко убедиться (на основании данных археологии), что культуры с единым уровнем развития производительных сил имеют совершенно различную динамику развития, если одни имеют в основе религиозно‑Политической организации архаичный матриархальный культ с поклонением Матери‑Земле, а другие – культ Неба с поклонением Богу‑Отцу. Именно здесь и происходит разделение боевого искусства. Как уже говорилось, культ Земли предлагает мужскому началу свой обожествленный Идеал – Тавра, быка. Это грубая физическая сила. Критерий мужского достоинства прочно соединен с половым потенциалом, который, в свою очередь, как правило, неразрывно связан с физической мощью. Матриархальное направление язычества долго удерживалось у землеобработчиков. Это вполне понятно – таинство прорастания семян, обильного всхода и богатого урожая подчиняло сознание человека вере в женское, земное начало жизнеобеспечения. Воины земледельческих родов были приверженцами культа быка. Основой их боевой подготовки являлось развитие силы, а обрядовые поединки представляли собой довольно грубую, силовую борьбу. Главная воинская символика земледельцев – рога. Они имеют здесь особый, сакральный смысл. Не случайно боги земледельческого культа рогаты. У славян к числу таких богов относятся Макошь, Волес, Переплут.
Но по мере расселения индоарийцев появлялся и культ Небесных богов. Именно индоевропейцы первыми обожествили Небо, а соответственно и мужское начало. Они поставили во главу пантеона Громовержца, обозначив его лидерство исходным числительным: Перун (Первуна‑Первун‑Перва‑Пирва – в переводе с санскрита – «первый»); Один (сравни с индоевропейским числительным «один»). Имя греческого Зевса, правда, означает «светлое небо», однако его римский прототип Юпитер назван так не случайно. Дело в том, что одноименная планета у римлян была главной среди прочих небесных тел: громовержец Индра так же имеет эпитеты лидера – «царь богов, царь вселенной».
Взаимоотношения небесных (нимбоносных) и земных (рогоносных) богов известны нам больше по библейской версии. Рога постепенно слились с демонической атрибутикой. Противоборству двух родовых систем богов уделяет особое внимание каждая из родственных мифологий. У германцев это борьба асов с ванами, у греков – олимпийцев с титанами. Показателен и славяно‑балтийский цикл противоборства Перуна и Волеса. Правда, много веков спустя их соединили слова из Олегова договора с Царьградом, где дружинники и ратники‑земледельцы составляли одно войско. Помните: «И кляшися оружием своим, и Перуном – богом своим, и Волесом – скотьим богом». По‑моему, в основе этого противоборства лежала эволюция религиозного сознания, проявившаяся в воцарении Небесного культа, то есть смена матриархального общественного уклада патриархальным.
С приходом небопоклонников утверждается и новая идейно‑политическая формация, взращенная в поведенческих нормах доисторического человека. Неизвестно, на каких гранях человеческого сознания произошло разделение силы, уничтожающей сопротивление противника и удара как поражающего действия. Достоверно только, что они негласно противопоставлялись друг друга как достижения различных кастовых систем.
Согласно, например, греческим анналам, кулачный бой исходит от великана Амика, сына Посейдона и нимфы Мелии. Амик – вождь одного из малоазиатских племен (бебриков) – был чрезвычайно агрессивен по отношению к иноземцам, он их просто убивал ударом кулака. Впрочем, древние авторы противоречат себе, ибо в противопоставление Амику ими же выдвигается герой Полидевк – самый выдающийся древнегреческий кулачный боец, который убивает в поединке великана (по другой версии – оставляет ему жизнь в обмен на обещание не нарушать законов гостеприимства).
У греков отчетливо видно противопоставление силовой борьбы как древней традиции Минойской (матриархальной) культуры с ее культом быка, затем – Минотавра (она же существовала и в ахейский период греческой истории) и кулачного боя дорийской культуры. На стыке культур родился новый вид боя – панкратион. Не случайно его название переводится с греческого как «всевластный», «всепобеждающий».
В период неолита на территории нашего Отечества появляется рад материальных культур – предшественниц собственно славянской истории. Славянизм неразрывен с ними. Разрыв исторической нити как раз и порождает у нас комплекс исторической неполноценности. Бронзовый век воплотился в могучих государственно‑племенных объединениях. Крупнейшим из них считают культуру шнуровиков (названы так по опоясывающе‑шнуровому узору на своих керамических изделиях), или, как ее еще называют, – «культуру людей боевых топориков». Культура эта охватила всю Центральную Европу. На территории нашей страны могучим очагом шнуровиков явилась Трипольская культура.
Трипольское государство было объединением патриархального типа с хорошо развитой технологией обработки металла. У трипольцев существовала профессиональная армия, вооруженная копьями, боевыми топорами (модификацией трипольской мотыги), луками и короткими мечами‑акинаками. Войско было не только пешим, но и конным, использовало боевые повозки. Трипольцы сливаются с родственными культурами шнуровиков. К числу этих культур относятся: Комаровская, Тростянец‑кая, Унитицкая и другие. К северо‑востоку от Москвы обосновался обширный очаг шнуровиков, известный как Фатьяновская культура. Большинство названий здесь объясняется частыми открытиями археологов все новых ответвлений одной суперкультуры.
Период, о котором идет речь, – это рубеж III и II тысячелетия до н. э. Военное ремесло бронзового века достигало промышленного уровня. Достаточно сказать, что уже применялись специальные каменные плиты – ровнятели стрел с выдолбленными ложбинами для придания стрелам улучшенных аэродинамических свойств. Стрелы хорошо отцентровывались и поражали боевые доспехи. «Значительно совершенствуется наступательное оружие, появляются бронзовые шлемы, поножи, панцири – развитой доспех» (История Европы в восьми томах. Т.1, М., Наука, 1988). Эти свидетельства исключают правомерность утверждений типа: «Боевой доспех появился на Руси не ранее XIII‑IX веков!»
Именно у шнуровиков произошло разложение землепоклоннического культа и связанная с этим религиозно‑мировоззренческая революция. Изменилось не только царствующее в обществе начало, но и погребальный обряд. Казалось бы, что здесь такого? Но не будем забывать, что погребальный обряд – это окно в иной мир, первый шаг в иное измерение, и от того, как выглядит этот первый шаг, во многом зависит и само представление человека о загробной жизни.
У шнуровиков появилось трупосожжение – обряд священной кремации и насыпания кургана. Впрочем, первыми в культовой революции были люди более древней культуры, так называемой «ямной». Она относится к самому началу бронзового века. Изменения в древнем обществе свидетельствовали о развитии религиозно‑мировоззренческих форм язычества.
Наступила эра ведизма. Но развивались и архаичные формы землепоклонничества. Человечество должно было пройти все ступени религиозного самосознания. Ведизм – высшая из них. Культ быка по‑прежнему оставался особо почитаем.
«С глубокой древности в Европе был известен культ быка, который сохраняется и в бронзовом веке. О нем свидетельствуют многочисленные изображения человека‑быка на петроглифах, рогатые шлемы и бронзовые рога – ритуальные музыкальные инструменты огромных размеров. Их находят обычно парами, они олицетворяют правый и левый рога быка. Другое свидетельство культа быка – захоронение покойников на свежеснятых бычьих шкурах. Культ солнца – небесного божества, влекомого лошадью в колеснице по голубым полям небес, – индоевропейского происхождения. Символом солнца был золотой диск, окруженный ореолом. Он найден в раде областей Европы в памятниках бронзового века…» («История Европы»).
Культ землепоклонничества и его мужская формация – скотий бог Волес прочно связаны с Древней Русью. В народном, былинном эпосе Волес воплотился в богатыре‑пахаре Микуле Селяниновиче. Нелишне упомянуть и этимологию имени древнеславянского бога: ВОЛОТЬ – верхняя оконечность хлебного снопа с колосьями (Курская губерния, в Вятской губернии – охапка сена); ВОЛОТКА – верх снопа (Костромская губерния); ВОЛОТТЯ – колосья (Малороссийское); ВОЛОК – косовица валков (термин, употребляемый повсеместно и сегодня); ВОЛ – основная тягловая сила землепашцев, первое животное, одомашненное человеком специально для обработки земли; ВЕЛЕС – распрядитель (Рязанская губерния); ВОЛОКИТА – чесание льна; ВОЛЯ – ВОЛОСТЬ – ВЛАСТЬ – свободное землепользование в изначальном смысле. Таким образом, Волес – бог родины, бог землепользования, связанный с аграрными культами оседло проживающих племен. Как бог местопроживания и символ мужского детородящёго начала, Волес наделен и охранными свойствами – в основном оберегает урожай, благосостояние, скот. Поклонение Волесу‑тавру обнаруживается не только в природно‑климатической зоне наиболее благоприятного землепользования, но и на Севере. Так, культ Волеса был развит у фиино‑угров – древнейшее его святилище располагалось на острове Валаам на Ладоге. До XX века сохранили память о языческом боге жителе деревень на речке Велесе, что затерялась среди тверских чащоб. Известно святилище быка со времен бронзового века у села Усатово, близ Одессы, и т. д. Кстати, первая буква всех европейских алфавитов – А (египетско‑финикийско‑греко‑латинская «алеф» – «альфа» – «бык») обозначает перевернутую голову быка, то есть быка поверженного.
К эпохе энеолита (позднего неолита) культ быка‑Волеса преображается в новый тотемический символ‑образ – в медведя. Наши рассуждения нащупывают уже реальные очертания борцовского поединка. В основе состязания – древнейший тотемический культ медведя. Поединок с привлечением его духа является элементом так называемой аграрной магии. Смысл использования духа‑охранника заключался в том, чтобы оградить родовые поля от демонических сил, способных, по поверьям землепоклонников, насылать неурожай либо голодных зверей, промышляющих молодыми всходами.
Колдун рядится в шкуру медведя и под сопровождение ритмично звучащих ударных инструментов выполняет обрядовый пляс‑танец, вводя себя в состояние транса. Так он призывает дух медведя. Духу «показывается» борцовский поединок на подготовленном к посеву поле. Поединок символичен. Дух должен знать, что его призывают для борьбы. Медвежья шкура в данном случае призвана обмануть дух. Он должен перепутать шкуру с живым зверем, сам воплотиться в зверя и лишь затем обнаруживать, что в действительности зверя‑то и нет. И тогда дух как бы остается неприкаянно блуждать по полю, являясь его оберегом.
Обряд обычно заканчивался сексуальным экстазом борцов и их семяизвержением в землю, после чего самые древние старцы начинали засеивать поле. Отголоском «медвежьего поля» стал весенне‑пахотный обряд «комоедицы», дошедший до XX века и известный в иных местах просто поя названием «медвежьей» борьбы. Следы же наиболее древнего использования тотема землепоклонниками уходят в энеолит и относятся к Волосовской культуре III – II тысячелетия до н. э. Волосовцы, расселенные по всей Русской равнине, связывали культ медведя с фаллическим началом, о чем свидетельствуют данные археологии (Крайнев Д.А. «О религиозных представлениях племен Волосовской культуры.» Сб. Древности славян и руси. М., Наука, 1988, с. 38).
Что же в это время происходило у воинских племен? Изменение религиозного культа и обряда захоронения создало новый мемориально‑культовый элемент– насыпной курган. С его появлением возникает и новый обряд – тризна. Тризна – обряд чисто воинский, вообще ее в определенном смысле можно считать наиболее древним видом массового состязания. По одной из гипотез, греческие олимпийские игры первоначально являлись тризной по умершему герою Пелопу. Погребение в древности всегда сопровождалось шумным действом. Здесь отразилась идея борьбы с демоническими силами, способными в момент «отхода» души умершего завладеть ею. На Руси языческая тризна просуществовала до XV века и была выжита христианством.
Помимо двух самостоятельно развивающихся направлений состязательного поединка – аграрно‑магического (земледельческого) и воинского, все отчетливее поступало и третье – общеродовое. Что это такое? Состязательный поединок через игровые формы прививался детям и подросткам независимо от родоплеменного происхождения. Борьба вообще физиологична как способ физического развития молодого организма, способ, определенный самой природой. Вместе с тем существуют и специфически обоснованные формы поединка, такие, как состязание за невесту, восходящее ко времени зарождения парной семьи. Традиция дожила до нас в таких танцах, как «барыня». В основе танца – брачное ухаживание. Кроме того, состязательный поединок и сегодня служит для утверждения иерархии в подростковой среде. Дети же, обращенные лицом к живой природе, подражая взрослым, испытывали естественную тягу к лидерству, которое давали победы в поединках. Ведь в древности победоносно сильный являлся безоговорочным критерием величия и достоинства.
К общеродовой традиции следует отнести и «профессиональные» состязания, например, перетягивание невода, преобразовавшееся впоследствии в перетягивание каната. Оно из той же категории, что и борьба в седле у кочевников или борьба в бадье с виноградом у виноделов древней Андалузии.
Таким образом, у славян имелось по меньшей мере три самостоятельных направления развития поединка. Это воинская традиция, землепашеская и общеродовая. От трех корней и пошла многообразная русская борьба.

Единая в трех лицах

Краешком своим, стирая позолоту, зацепило солнце мохнач‑словник, догорая последними лучами.
– Все, мужики, будя, осади!
Сходчие то ли от слов Макарыча, то ли от усталости послабили крепь в телесах своих, унялись мало‑помалу.
– Ну, чья взяла? – лукаво спросил Макарыч.
– Их будет…– нестройно загудели репнинские мужики.
– За нами… за нами! – подхватили киричанские.
– Понятно дело, – сам себе подтвердил Макарыч, старейший и всеми знаемый из селян по обе стороны небольшой речушки Мени, что петляет между полудюжиной старорусских сел. А по деревенским подворьям уже шла молва: «Киричанские побили репнинских!» Несли молву сами «охотники» – закликалы кулачных сходок.
– А где Гришаня? А ну‑т‑ка иди сюды, вяхирь мой сизокрылый. Ты никак утечь решил?
– Да ты что, батя, разве же я противу закона?
– Иди‑иди, казнь будя.
Огромный репнинский мужик, нескладно ворочая ногами, вышел на середину. Все прочие репнинские нарочито расступились, чтоб чужакам все виделось получше.
– Эх, будя ща! – взбодрился кто‑то из победителей.
– Цыть, самому не перепадало?!
– Ну, надежа‑боец, начинай!
Надежа – самый крутой боец, командующий в этот раз стенкой у репнинских, и был отцом мужика, нарушившего правила боя. Наказание следовало неминуемо. А тут еще их сродство, сильно теперь уязвлявшее старшего.
– Батя, ну ты того, не очень…– начал было нарушитель.
Отец его, крепкий и ладный в движениях подлеток (в простонародье человек зрелых лет, но еще не старик), притушив злобу в глазах, коротко, но сильно саданул провинившегося сперва в бок, а потом по зубам. Молодой, возмутившийся было такому напору, тут же получил еще один удар, сбивший его с ног. Киричанские, наблюдавшие все издали, теперь уже поумерили свою потребу отсудействовать провинившегося по всем правилам старины:
– Ну ладно, поправдились, и будет…
– Вот, сынок, Григорий Микитич, – говорил над распластавшимся по траве надежа‑боец, – вишь, какого ты сраму допустил? Смогёшь теперь людям в глаза‑то смотреть, али как?
– Ладно, бывает, – вступился кто‑то из своих, – самого‑то, поди, тоже поучали. Микита Данилыч, плотник – золотые руки, отступился. Давеча, еще только петухи пропели, пришли к нему дядья репнинские:
– Давай, Данилыч, ставь стенку, наломаем мы бока киричанским. Больше‑то, поди, во всей округе никто уже на кулачки не ходит, а здесь по двум могутным русским селам чтят заветы старины. Бойцы добрые, умелые. Заручившись с надежей, пускали вперед охотников. Охотники всегда обо всем знали. Знали, что у киричанских своего надежи нет, и поедут они в дальние села с мукой да с картошкой, чтоб нанять там подходящего воеводу. Наняли было дюжего мужика из приезжих, да он оказался неженатым. А такого быть никак не должно, чтоб молодец понукал людьми зрелыми да степенными. Так и не взяли его. Неженатые мужики ставили свою стенку. Сшибались яро, часто калеча друг друга. Кровь молодая кипит… Стенки эти в расчет не шли, они только дразнили бой. До них выходили парни и даже мальчишки. Дрались до обеда, потом расходились. Основное действо начиналось к вечеру. Те, кто еще стоял, сдавали «поле» мужикам. Мужики долго и хитро примерялись, прятали надежу за собой. Потом выкидывали жребий, и кому выпадало, тот начинал. В этот раз первыми двинули киричанские. Шли ровно, плотно, каждый выставив вперед левое плечо и набычивши шеи. Позади отбивающихся мялась только что отошедшая молодь. В основную стенку ее не ставили, а держали в записных бойцах: если противник прорывал оборону – записные наваливались сзади. Тут на переломе и решалась судьба отбивающихся. Бывало, что в записные ходили даже глубокие старики.
– Эх, робята, сдюжим… отчихвостим! – ходило меж беззубых ртов. Иные, уже не полагаясь на твердость своих старческих ног, подпирали себя костылем под зад и, хорохорясь, подставляли плечо дрогнувшей стенке.
Могло быть и по‑иному. К примеру, сшибались разом. Вот тогда надежа был незаменим. Меж бойцов‑то не водилось размыкать плечо в бою. Иначе противник тут же ударит в прореху, поднапрет, и тогда уж стены не удержать. Другое дело надежа‑боец. Он вылетал вперед, пряча голову от ударов, и, закусивши зубами шапку, чтоб не поломались при налете на кулак, локоть или колено, таранил стену противника, вышибая из нее одног‑двух, а то и четырех разом. Тут только держись! Одни прорывались, дружно распихивая пролом, другие пятились назад, удерживая боевой порядок, а надежа уже валил одного за другим, цепляя вороты стеганых тельников.
Стеганый тельник в кулачном бою так же необходим, как добрая стопка к воскресному застолью. Нет, зимой понятное дело, тулуп возьмёт на себя хваткий, кулакастый «раскачник» противника. Не пропустит его до нутра. А удар‑то метит в самое дышло, «под ложку», как принято говорить на кулачных сходах. Тельник, конечно, не то что тулуп, но и ему спасибо. Вот голову от удара тельником не прикроешь. С тулупом куда проще. Этот прием, без которого и представить‑то себе современный бокс невозможно, всегда у великороссов звался «запах». Ухватил вороток да прижал щеку под плечо – увесистый кулачище, глядишь, и мимо прошёл, чуть притерев тебя по шее. Древние греки похоже защищались. Прославил их в кулачном деле легендарный Полидевк. Тулупов они, правда, не носили. Хотя им тулупы за ненадобностью еще и потому, что бить по корпусу у греков запрещалось, только в голову. А уж голову прикрывают руками да уверткой. Нельзя сказать, чтоб овчина во всех случаях ребра уберегала. Тут уж как ударишь. А били крепко. В былые времена кулачные бойцы любили себя показать. Что там каратэ! Выходил, бывало, мужик, а на него тройку разгоняли. Кони сытые, ладные. Так он в торец оглобли бил с ходу, и не то, чтоб останавливал тройку, а просто заваливал ее. И это она не мимо шла, а на него. Так‑то.
Правила – вещь святая. Если бы кулачный уклад хоть чуть ослабился, бои бы превратились в безнравственное и жестокосердное побоище. Но этого не произошло. Еще со времен Первой Русской Правды великопрестолыные управители земли нашей, понимая действительную содержательность кулачных забав, не обходили их своим наставлением. Такое знание немало удивляет современных исследователей. Откуда, к примеру, знать Екатерине I о различии русской профессиональной драки и кулачного боя? Но знала, если судить по «Наставлению кулачным бойцам». И, как оказывается, даже драка – вещь управляемая и законопослушная, хотя и немилосердная. Впрочем, дрались (да и дерутся) на Руси жестоко. А все оттого, что голову теряли. Такова уж порода, склад, унаследованный как норма жизнестойкости. Почему так? Давно заботила меня природа этого явления, и до сути ее я докопался.
На сухом песке бурые пятна крови. Степаныч, раскачиваясь всем телом, притопывает себе в такт ногами. Это плясовая, правда, не совсем обычная. Называют ее по‑разному, где «топотухой», а где «ломанием». Движения кулачного бойца на первый взгляд кажутся простыми, незатейливыми, лишенными какой‑либо показушной вычурности и рисованности. Но я‑то знаю, какова цена внешней простоты у Степаныча… Неразличимый рывок промелькнул перед глазами, и меня снова вышибает в пустоту самопотерянности. Степаныч подает руку, виноватится:
– У тебя все внутри, а у меня – снаружи. Ты ждешь, надеясь увидеть и среагировать. А ведь я тебе с самого начала сказал: «Не увидишь».
Действительно, скорость его движений такова, что усмотреть удар практически невозможно.
– Вспомни, ведь ты знал, что удар пошел, хотя его и не видел.
– Да, действительно, что‑то сработало.
– А дальше – все, мишень. Я могу сделать с тобой что захочу. Почему? Потому, что ты не движешься. В тебе нет движения, ты замер. Между «осознал» и «ответил» дорога длиною в жизнь. Атаку противника нужно осознавать, а не лицезреть. Борись за свою жизнь…
С той поры живет во мне волк. Волк – символ охотчего бойца и охотницкого боя. Особого боя. Толкование этого образа доставляет немало хлопот исследователям. Как правило, они сходятся на том, что образ волка в русских сказках – символ тайны, противоборства. Что ж, верно. Но водится за волком и другое нечто.
Помните из русских сказок, как обернулся Иван‑царевич серым волком? А жуткие кровососы‑вурдалаки? В переводе со славянского понятие это означает «оборачивающийся волком» (варда, варг, враг – в разных славянских диалектах означает – волк). Обернуться волком значит только одно – быть берсерком. Отсюда и жутковатое кровососание у вурдалака – напомню, что одной из инициации берсерка является испитие крови поверженного врага. Никакого оборотничества, естественно, здесь нет. Просто берсерки носили на плечах волчьи шкуры, а головы накрывали оскаленными мордами волков. У страха, как говорят глаза велики. Умели берсерки имитировать и агрессивный волчий рык, которым обычно вожак стаи собирает своих охотников на травлю дичины. И это легко объяснимо и вполне понятно – конница врага от такого рыка становилась небоеспособной. Лошади метались, подчиняясь инстинкту. Даже один волк может ввергнуть в панику многотысячный табун.
Впрочем, берсерк – слово не славянское. У наших предков есть свое звучание этого слова – борьсек. Есть и еще один любопытный термин – «рыкарь», то есть кричащий воин. А говорят, рыцарь – понятие для нас нетрадиционное, будто бы пришедшее от немецкого «рейтер»‑«всадник». Интересно, что же фонетически ближе современному русскому слову «рыцарь» – немецкое «рейтор», английское «найт», французское «шевалье» или древнерусское «рыкарь»? Думаю, ответ очевиден.
Эх, как не сладко признавать нашим «независимым» историкам, что у Восточнославянской Руси были свои берсерки. А признавать‑то приходится, куда ж денешься, источники‑то вещь упрямая. Например, Никоновская летопись называет имя одного из древнерусских берсерков – Рагдая, ходившего в одиночку против трехсот воинов. Или Ключевский упоминает Демьяна Куденевича, отгонявшего половецкое войско от Переяславля. Такое под силу только берсерку. Может, стоит напомнить, как умирал Евпатий Коловрат? Зимой 1238 года со своим полком в 1700 человек он разбил отряды Бату‑хана и целый год удерживал Владимиро‑Суздальские земли. Последний его бой весьма интересен для исследователей русского ратного искусства. Достаточно сказать, что монголам так и не удалось в рукопашном бою взять горстку берсерков во главе с Евпатием. Все их атаки перебивались. И тогда отступившие кольцом монголы расстреляли берсерков со всех сторон из камнеметов. Бату‑хан был удовлетворен победой, но восхищение свое выразил в том, что отпустил раненых берсерков, наказав им с почестями похоронить убитого воеводу. А что, собственно, такое «коловрат»? Коловорот, то есть «вращающийся по кругу». Это кличка берсерка.
Берсерк – значит «бешеный». Он никогда не обороняется, он всегда нападает. Это нетрудно понять. Обороняясь, невольно становишься мишенью. Когда в нас посылается один или два удара разом, защититься можно, но когда десять – нельзя. Чисто физиологически. А вот самому наброситься на десятерых и разметать их можно. Не верите? – Посмотрите русскую драку. В ней каждый субъект нападает. Яро, напористо. Кто не выдерживает, «ломается», тот часто просто убегает, ибо противника уже не остановить. А уж кричат‑то! И с крика начинают.
Другой любопытный момент – берсерки, вводя себя в невменяемое состояние, освобождаясь от одежды, попросту рвали ее на себе. Подобное поведение на языке зеков ныне означает: «готов на убийство». Так вот почему в русской драке голову теряют. Бой этот называется «охотницким» и символизируется разрывающими друг друга волками. Впервые изображение их встречается на ритуальном кубке‑ритоне из кургана Х века, названного «Черная могила». Голову теряют потому, что приводят в действие сложный физиологический механизм, изменяющий протекание нервных реакций организма. В этом состоянии у берсерка значительно увеличивается скорость двигательных рефлексов. Движения его порывисты и легки, затормаживается деятельность периферийных рецепторов, отчего берсерк не испытывает, например, боли, если его в этот момент ранить. Деталь, может быть, и второстепенная, но на мистифицированный рассудок древних накладывала свой особый отпечаток. Например, дерущийся со стрелой в спине и при этом не испытывающий боли вряд ли не вызывает суеверного страха у врага. А дикая сила берсерка, способного в эти минуты разорвать руками подвернувшегося противника? Вот откуда известное из летописей «разрубание на полы», то есть пополам. Напомню, что своего врага в ритуальном побоище – богатыря‑ордынца Хоставрула – Евпатий Коловрат разрубил до седла.
Откуда взялись берсерки, что породило их как явление? Думаю, и на этот вопрос можно ответить достаточно определенно: наличие враждебного, многократно численно превосходящего лагеря. У германцев берсерки появились как реакция на вторжение в Центральную и Северную Европу полчищ гуннов во второй половине IV века. Географическое же положение восточнославянских земель препятствовало движению кочевых тюркоязычных масс на Запад, являясь неким барьером. Причем Восточнославянская Русь всегда справлялась малочисленным профессиональным воинским контингентом. Дружина, состоящая из младшей (впоследствии образовавшей социальную прослойку – «дети боярские») и старший, даже в Великих княжествах Руси редко доходила численностью до 2000 человек. Напомню, что на ее плечи ложилось не только побоище во чистом поле, но и оборона стратегически важных объектов, престола, сбор дани, содержащей казну, формирование рати на подвластных территориях и т. п. Безусловно, в таком войске особую роль играли индивидуальные качества каждого. При внезапном набеге рать не соберешь – нужно время. Кроме того, ратный арсенал тоже находится под замком князя, а стало быть, мужики по вотчинам вооружены чем попало и доспеха никакого не имеют. Организация войска – дело сложное. Людей мало собрать, из них нужно сформировать боевые отряды. А где это делать, когда становище престольное уже обложено отовсюду кочевьем. Вот тогда решающее слово было за смертником‑одиночкой, способным на какое‑то время нейтрализовать врага. А на Востоке берсерков не было. Какая в них нужда там, где десятки тысяч человеческих жизней все разом не стоили гроша ломаного?

Эволюция древнерусского доспеха: 
А – домонгольский период; 
Б – периода ледового побоища. 

Русский доспех XIII века – самый совершенный в Европе. Для сравнения: типовой доспех Тевтонского рыцаря. Кстати, следует развенчать популярное заблуждение о том, что тевтонцы подломили лёд Чудского озера благодаря тяжести своего вооружения. Русские полки были значительно тяжелее тевтонов, благодаря наличию кольчужного, противострельного и противокопейного доспеха одновременно. Развитие русского доспеха дало резкий скачок после поражения войск на Калке. 

Наряду с мечём и саблей, боевой топор составил инструментарий сечи. Известно, что именно этому оружию часто отдавали предпочтение берсерки. Почему? Возможно потому, что ударное поле меча (зона, приходящаяся на точку удара) значительно уступает топору по массе, а скос лезвия топора вполне компенсирует режущий момент сабли. Кроме того, конструкция оружия позволяет легко изменить дистанцию и рычаг удара в бою, благодаря свободному хождению руки по черену. 

Схема эволюции боевого топора. 
два верхних – эпоха бронзы (III‑II тыс.до н.э.) 
далее – эпоха железа (I тыс. до н.э. – I тыс.н.э.) 
два нижних – IX‑XII века 
Рисунок наглядно демонстрирует тенденцию развития режущего момента боевой плоскости. Это свидетельствует о маневре в использовании оружия. Если в предыдущих образцах удар рассчитан на втыкание топора, то к ХII веку уже активно используется принцип удара с проносом и подрезанием, что соответствует древнерусской сече. Таким образом, сеча обретает еще один инструмент боя – топор. 

Меч – символ воинства. Он обожествлен самой идеей противоборства. Меч дал жизнь способу рукопашного боя – сече. Особенность сечи в том, чтобы быстро, последовательно и легко заполнить всё пространство вокруг себя ударами. Это необходимо тогда, когда вы находитесь в самой гуще боя, и удары противника сыпятся на вас со всех сторон. Позже тренировочная имитация этих движений породила элитарный стиль кулачного боя – «сечу». Вправе ли мы сегодня говорить об исторической реконструкции этого стиля? Да и откуда ему взяться? А вы попробуйте сделать точную копию древнерусского меча, соблюдая все его параметры и характеристики, и намахаться этим мечём вволю. Только навык боя с оружием открывает дорогу к истинной форме телодвижений сечи. 
[слева] – меч эпохи бронзы (балтийские славяне); 
[в центре] – меч клинообразной формы /акнак/ (степные районы южной Руси); 
[справа] – традиционная (каролингская) форма древнерусского меча. 

Традиционная форма древнеруского меча. 
Особенность конструкции в коротком черене (рукояти), плотно и устойчиво удерживающей меч в сжатой руке, в достаточно тяжёлой полосе и, как следствие, в уравновешенности массивным «яблоком», и в коротком огниве (гарде), что говорит о малом использовании меча в технике фехтовального боя. 
Вариант орнамента и инкрустации меча Х века с типовыми русскими клеймами. 

Русский воевода XIII – XVII веков в зимней одежде. 

Доминирующая идея боевого искусства на примере каратэ и сечи: 
[вверху] – в каратэ отсутствие оружия компенсировало специальную подготовку рук и ног бойца, силу и скорость ударов; 
[внизу] – в сече численное превосходство противника побуждало бойца к непрерывности движения и максимальной заполнености пространства ударами. 

На стяге Национального Клуба древнерусских ратоборств, который я имею честь возглавлять, третура берсерков, означающая: «Один со всеми; один за всех; один против всех!»
На талом, раскисшем снегу тягались полураздетые мужики. Мальчишки, стоящие рядом, привороженные и молодильным боем, и буйством мартовского солнца, и набегами еще юного бокогрея, вели заговор:

О‑е, мати‑матушка!
Ты, родима древица,
Ты – молодна силушка,
Буди сила‑силищей!

В стороне от них бабы рядили дерево, готовясь к празднику, а по небу раскатился, ошалевший от скорой весны, буйный грачиный переполох. Четырнадцатое марта, Евдокия…
Молодильному бою сила не под стать. Это опознать нетрудно, если внимательно понаблюдать за противоборцами.
Сапоги хлюпают по талой снеговой раскисели. Тот, что покрупней и поосанистей, вот горбатится, изворачиваясь от напористых рук своего соперника:
– Не цапляй, не цапляй, не возьмешь…
Однако широким, разлапистым обхватом соперник увлекая его на себя, еще усилие… и здоровяк, кряхтя и придыхая, валится в снег. Всей спиной. Он утопает в бурлящей под ногами мартовской накипи, сопровождая свое падение буйным волнением полураздетого тела. Дыхание перехватывает. Мальчишки, стоящие рядом, не справляются со своим ребячьим восторгом. Удачливый соперник, еще не отведавший снежной каши, мнется, притопывая ногами. Сапоги расползаются по топкой склизе. Здоровяк силится встать и снова плюхается лицом, и руками, и грудью в талую воду. Он вытягивается, утопая уже с головой, и вдруг, зацепив своего противоборца за ногу, рывком обращает его в такое же положение. Мужики то и дело вскакивают и топят друг Друга в снегу.
– Будя, будя…– не выдерживает кто‑то из них. Унимаясь, разбрызгивая искрящуюся воду, они предают распаленные свои телеса тулупам.
Бабьи тайнодейства сокрыты от посторонних глаз. Молодильной купелью у женщин тянут бесплодие, тянут, как злую червоточину, немоту и напасть
Поокунав как следует молодую бабенку в поплывшем, прихваченном солнцем снегостое, сельчанки валят ее в нагретую солому. Изможденное от перестуда и кровогона тело угнетается сухой и душной соломенной шубой. Забирай, забирай силушку живомерную…
Одно с другим в этот день соединимо по духу. Минет неделя, и подступит великий славянский праздник Масленица, праздник, слитый с животворными силами Природы, с ее весенним пробуждением. Размечена годовая круговерть больших и малых перемен по солнцу, по солнцу и Масленица метится, и потому сливается она с днем весеннего равноденствия. Христиане, правда, числят ее по Пасхе, но это уже иной обычай, и идея в нем не та. На Масленецу тоже борются. Борются ряженые. Вот ведь как получается – борьба вроде и не борьба, так, утехи раде, здоровья ради, да по обычаю, а ведь все‑таки поединок. Конечно, победителя в нем нет. Но всегда ли только ради победы сходятся борцы? Нет, не всегда. С молодильным боем понятно, тут силушку жизнетворную «тут, здоровятся, кровь молодят. А на Маслену? На Маслену по языческим поверьям приходит молодой бог Ярило, чтоб отвести чары Мора – Мороза, вернуть Земле извечное и святое качество – материнство. Привораживают и влекут Ярилу символом, заговором, особым действиям, всем тем, что ему понятно и легко им узнаваемо. Так, сотворив малую картинку происходящих в Природе явлений, притягивают Великую силу Перемен, знаемую и чтимую в славянском сознании под образом того или иного языческого бога. Оттого и борются ряженые, что само действо борьбы и персонажи, в нем участвующие, разыгрывают сценки из Спектакля Перемен, назначая и указуя всякой силе на отведенную ей роль: Зиме – погибель скорая, Яриле – торжество.
Вот ведь как получается – поединок поединку рознь. Можно разобрать правила боя, его техническую «начинку», однако все это будет некое следствие, то есть провидение предварительной идеи. И потому исходить будем от идеи, от того, что и двигало общественным сознанием при сотворении конкретики форм и действий.
Поединок у славян соединился с тремя измерениями бытия: воинским, земледельческим и общеродовым.
Воинское начало, как правило, утилитарно. В нем большая часть усилий и забот обращается профессиональным навыком. Хотя для человека непосвященного многое в такой системе покажется причудами и театральщиной. Особенно это касается специфических степеней совершенства. Жизнь не должна быть однородной, каждый ее шаг человек стремится подчинить узнаваемости и самобытной свойственности. Отсюда и смена степеней развития обставляется пышно и как особое таинство. Таинства эти принято называть инициациями, другими словами – началом, или предварением чего‑либо. Ребенок в воинских родах, родах, еще поклоняющихся языческой идее, то есть имеющих свое собственное обожествленное воинское начало, свою родовую воинскую этику и мораль, свою систему кодирования и передачи знаний, гак вот, ребенок в этих родах обращен к инициациям с младенчества. Безусловно, о важности обрядового действия здесь говорить не приходиться. Инициация в большинстве случаев – условность. Однако все то, что она собой предваряет, будет формировать мировоззрение, поведенческие нормы юноши и, безусловно, дает ему право на приобщение к профессиональному опыту своего племени.
Искусство поединка среди родового воинства Руси обожествлялось. Нашему сознанию сейчас уже не под силу распознать, в чем глубинное различие между воинственными образами славянских богов – Руевитом, Ярым, Трояном, и Перуном. Только ли родоплеменная теология разводит их, единых в своей идее? Не будем предаваться глубокомысленному разбору, поскольку он сродни рассуждениям о вкусности плодов, которые сам никогда не ел. Так или иначе, действие борьбы, поединка соединялось с тканью самого обожествленного образа или, по меньшей мере, одухотворялось им.
Соответственно, какие‑то ритуальные формы посвящались самому богу, в прославлении или призывании его. Подобные поединки проводились перед великими, судьбоносными битвами, поединщики символизировали полярные силы: добро и зло. Вспомним упоминавшиеся масленичные бои ряженых для привлечения весеннего солнца. Этот же поединок часто переносился и на поле брани, предваряя битву, где каждый соперник уже представлял свой народ. Об идейном влиянии исхода подобного поединка говорит тот факт, что он иногда приносил победу одному из воинств без кровопролитной битвы. Так было в 993 году, когда киевский кожемяка выиграл сражение с печенегом, так было и в 1022 году, когда князь Мстислав Владимирович, убив в рукопашном поединке Редедю, обратил в суеверное бегство войско косогов.
Ритуальный поединок, свойственный чисто воинской культуре, прочно соединился с погребальным обрядом – тризной, переняв и само название обряда. Шумное похоронное действо пронизывает всю историю человечества, углубляясь в древний каменный век – палеолит. Поединок в данном случае призван опять же не выявлять сильнейшего, а выразить общее мнение об умершем. Чем ярче действие, тем больший статус придавался покойнику, и тем достойнее его место в загробной стране героев. Сознание народа сохранило тризну, вытеснив архаизмы и заменив погребальный курган снежной горой. До сих пор еще детвора играет в «Царя горы» и не предполагая, что стоит за этой игрой. Кстати, именно «Царем горы» обратил я когда‑то внимание специалистов к проблеме славянского ритуального поединка. Было это на II Виноградовских чтениях, проводимых Академией педагогических наук. Нашлись потом и продолжатели… приписавшие идею себе, как некто Туманов из Челябинска, способности которого не позволили ему хотя бы изменить текст журнала «Клуб», впервые напечатавшего уроки славяно‑горицкой борьбы.
Воинские начала состязательного боя, безусловно, не ограничиваются только ритуальными формами. Предположение здесь подкреплено здравым смыслом: рукопашная сходка – основа боя при ограниченности конных соединений, что свойственно для Древней Руси. Особая роль, стало быть, отводится навыку рукопашного боя, индивидуальной подготовленности каждого; степень подготовленности должна постоянно контролироваться, для чего и служат состязательные поединки. Вполне логично, что мастер‑профессионал будет всегда стремиться к сравнению собственного уровня с тем, что чтится в иных пределах. Борьба не может являться системой, замкнутой сама на себе, ибо по идее своей она создана для противодействия, то есть для поединка, и иного критерия мастерства в ней не существует. Стало быть, есть вполне реальные основания считать, что проводились некие спортивные поединки, вовлекавшие в себя «гостей со всех концов». В этом случае возникает вполне оправданное сомнение, поскольку идея спорта не подтверждается ни летописно, ни археологически. Впрочем… не будем спешить с выводами. Если брать за основу античную модель спортивной постройки – стадион, с его каменными трибунами, тоннелями и прочей архитектурой, то действительно ничего подобного своего на Руси пока неизвестно. Но кто сказал, что нужно рассматривать здесь спорт именно как античную модель? Отсутствие каменного градостроительства, например, являлось следствием труднодоступности камня как строительного материала. Да и мореный, окаменевший Дубовый ствол, составлявший основу строительной крепи русских городищ, ничем не уступал камню, в том числе и по прочности. Другое дело – пришла мода на кирпич. Ну, так мода есть мода. Кирпич – вещь дорогая, рукотворная, на курином яйце замещенная. Его не во всякую постройку пускали. Да и почему постройка? Не проще ли собрать людей на великий холм, а у подножия провести состязание? Ведь достоверно известно (например, из структурного анализа грунта), что возле великих холмов таких, как Медвежья гора близ Кашина, в древности бывало большое скопление народа. Конечно, это лишь предположение, но, думаю, оно может дать хороший толчок к результативной исследовательской работе.
Воины состязались чаще других, это не вызывает сомнения. Кто оспорит тот факт что каждая социальная структура древнего мира существует за счет своего, кастового продукта. И если ремесленнику и земледельцу есть что представить в руках, а купец перераспределяя материальные ценности, может представить оборот как мерило своего профессионального достоинства, жрец – знания, то воин красив не мечом своим, а головой врага. Стало быть, это его мерило. И потому искусство поединка для воина – рабочий будничный процесс.
Воинское направление состязательного боя значительно обогатило всю состязательную традицию в целом. Нетрудно распознать, откуда например, в кулачное деле пришла «сеча» – стиль поединка, в котором руки и ноги бойца имитируют традиционное рубящее оружие. Нетрудно также разглядеть и в самом стеношном бою удержание позиции воинским строем, возведенное в основную цель этой кулачной утехи. Не далеко от воинской идеи ушла и «сцеплялка‑свалка» – третье великое направление русского кулачного дела. В сцеплялке каждый за себя. Оттого в запале боевого азарта бьют без удержу и без разбору. На первый взгляд подобное состязание кажете! дикостью. Но, подумайте, разве обычная, разбойная уличная драка имеет хоть какие‑то правила, оговорки или условности? Зачем обманывать себя? Это только в фильмах по у‑шу нападающие негодяи атакуют героя поочередно. В жизни, увы, все обстоит иначе. И не только у нас. Другое дело «сцеплялка‑свалка»! Имея практический опыт в таком виде боя, расшвырять уличных лиходеев не представляет особого труда. Бой – не только тактическое искусство, но и в большей мере технический навык, механические наработки, доведенные до обусловленной обязательности. Все прочие виды, как ни крути, а рассчитаны на единоборство. В «сцеплялке» же противник изначально рассматривается во множительном числе. Нетрудно понять, что за этик стоит, достаточно лишь вспомнить традиционный для русского эпического слова образ воина‑одиночки, образ берсерка.
Имеет воинство и менее громогласные на общем фоне состязательной культуры традиции. Особенно они характерны для извечных защитников отечественного порубежья – казаков. Казачьи стили – чистейший пример перекочёвывания боевого навыка в народный, условно‑состязательный поединок. Этот стиль кулачного боя легко узнаваем. У казаков – рывковые, порывистые движения, прекрасная увертливость тела, отлично развиты ноги для ударов.
Из наших рассуждении может сложиться впечатление, что воинский раздел рукопашной состязательности славен только кулачным боем. Действительно, воинство выбрало путь скорой результативности и широкой охватности поединка, путь которому в большей мере соответствует искусство нанесения ударов, нежели борцовская сноровистость. Однако не будем спешить с выводами. Дело в том, что так называемый охотницкий бой состоял из сплава борьбы и кулачного боя, а сами охотчие люди на Руси часто являлись профессиональными поединщиками «под заклад». Именно последнее обстоятельство позволяет соотнести охотников с воинством.
Вполне пригодна для развития борьбы и другая социальная среда – крестьянская, землепашеская и скотоводческая. Впрочем, о ее пригодности и рассуждать не приходится, ибо земледельцы – основные и древнейшие соперники воинов в деле развития состязательного поединка. Правда здесь все наоборот. Если у воинов спортивной состязательностью движет все‑таки практическая обусловленность, то есть утилитарность, то у земледельцев поединок всегда ритуального происхождения. Кроме того, если воины в своих утехах ищут кратчайший и наименее трудоемкий путь к победе, другими словами, весьма экономно используют физическую силу, необходимую для многочасового боя, то земледельцы, напротив, отдают предпочтение силовой борьбе, выставляя напоказ физическую мощь. Это продиктовано необходимостью демонстрировать жизнеспособность, объединенную с первейшей идеей земледельческих культов – священнодейством деторождения.
Вообще, отношения между двумя упомянутыми культами складывались далеко не благополучно. Дело здесь в идеологии, породившей не только обрядовую культуру, но я могучие мировые цивилизации. В столкновении оказались два основополагающих начала жизни: мужское (Небо) и женское (Земля). Спор, естественно, шел за первичность.
Славянские племена в основной массе своей были земледельческими. Потому и актуальна эта тема для славянского мира. Согласно Прокопию Кесарийскому (VI в.) «Эти племена, славяне и анты… считают, что только один бог, творец молний, является владыкой над всеми, и ему приносят в жертву быков и совершают другие священные обряды». Стало быть, уже в VI веке славянский мир разделился по признаку религиозного поклонения. И четыре столетия спустя воинство Вещего Олега скрепило договор с Царьградом именами двух, в прошлом противоборствующих богов – Перуна и Волеса, создателя молний, громовержца, владыки небесного и тавро‑быка, матриархального землевладыки. Идеологический конфликт не обошел и славянский мир, но, похоже, разрешился бескровно. Однако далеко не везде в мире он проходил гладко. В восточном Средиземноморье, скажем, из‑за подобного конфликта рухнула Минойская цивилизация. Примерно в то же время по другую сторону Средиземноморья египетским фараоном Аменхотепом IV (Эхнатоном) проводилась крупнейшая реформа египетского язычества, равная по своему потенциалу созданию христианства. Почитавшегося до этого бога Амона, не только сливающегося с Небом, но также и единого в трех ипостасях с богиней неба и богом Луны, заменили единым воплощенным богом Солнца Атоном. Примерно в то же самое время в землях опять же прилегающих к Средиземноморью древние евреи изложили свою точку зрения на происхождение Мира и вехи его становления. Изложили, как и положено, языком мифологии, известной всему миру как Библия. В ней столкновение земного и небесного культа опосредовано ни больше ни меньше, как через взаимоотношения бога‑Творца и дьявола. Напомню, что рогатые божества вовсе не тождественны демоническим силам, как это принято считать. Рога здесь от главного символа матриархата – Быка.
Русский героический эпос далеко не всегда, кстати, выражал идеи небопочитания. Иногда в былинах доставалось и воинам – носителям культа громовержца. Так, в былине «Микула Селянинович» за образом волшебного богатыря‑пахаря (посраго) и женского (лунного). С земледельческим культом часто связывались названия звезд и созвездий. Например, Косари (Орион). Однако существовали названия и иного толка. Так, Плеяды были известны в Древней Руси и как Стожары, и как Купка или Груда. Вспашет поле и засеет его зубами дракона (зубы, как и когти, волосы, кости, – традиционный тотемический амулет). Ясон выполнил задание, но из зубов выросли свирепые и безжалостные воины. Так что земледельческий культ не совсем безобиден. Не будем забывать и о том, что «воинство Земли» воплотилось еще в таком страшном явлении, как тюркоязычное кочевье.
Как я уже говорил, земледельческая направленность боевого искусства теснейшим образом связана с обрядом, его символами, идеей, атрибутикой. Географически зоны поклонения Громовержцу отходили на юг и охватывали Поднепровье, районы Днестра, а на западе – Вислу, Водру (Одр), Спрею (Шпрее) и Лабу (Эльбу). Северные славяне активно поклонялись Волесу. Вообще весь регион от Валдая до Невоморя (Ладоги) подчинялся языческим культам Макоши – главного женского божества у славян– и Волеса. Влияние Волеса, как это ни удивительно, чувствуется даже сейчас, после стольких веков христианства, едва только вы попадаете на землю тверскую. Особо ощутима стихия языческого Волеса в древнейшем центре поклонения ему, на острове Вала (Валаам).
Культ Волеса воплощался в обожествлении, а точнее, фетишизации образа медведя. Возможно, это самый большой парадокс «хозяина земли». Даже на святочных масках украинских сел воловий лик, а чаще козлиный, соединяется у ряженых с медвежьей мордой. Поклонение медведю‑Прародителю, медведю‑Хозяину уходит своими корнями еще в каменный век. Здесь отразился процесс языческого боготворчества– от шаманского фетиша к родоплеменному монотеизму. Вместе с тем медведь‑батюшка всегда останется для землепоклонников охранной силой, оберегом. В данное качество обращен, безусловно, дух зверя. Именно с духом проводят свои манипуляции шаманы, к духу обращаются и сами земледельцы‑ратники.
Медвежья борьба – древнейшее направление состязательного поединка славян. Ей присущи разные способы самовыражения. Нельзя сказать, что это единообразный, исторически сложившийся стиль. Начиналась она с ритуального поединка борцов на родовом поле, поединка, призванного отогнать демонов бабки Лихо‑неудибицы от посева. Неурожай обрекал племя на голодную смерть– теперь понятно, какое значение придавалось обрядовому поединку. С помощью амулетов и символов дух‑оберег притягивался к полю. Здесь отражение идеи – мир сущ как противоборство. Даже столь гуманное и благообразное проявление человеческого бытия, как земледелие, сопряжено с борьбой. Борьба с засухой, мором, частыми дождями и водостоем на полях, с разорением урожая птицами и зверями. Способность к борьбе равнозначна жизнеспособности! Для женского же начала жизнеспособность всегда будет определяться потенциалом деторождения. И понятия эти не подменны ничем, в том числе и идеей христианской жертвенности, несопротивляемости…
Следующим шагом медвежьей борьбы была имитация агрессивного поведения зверя, его повадок и манер. Таким образом в борьбу пришел разлапистый, предварительно оглушающий противника удар. Он обеспечивал последующее беспрепятственное приложение силы, необходимое для полного «ломания» или сшибания противника. Безусловно, подобная тактика трудноприемлема для условно‑состязательного поединка, однако весьма результативна и почитаема у народа. Впрочем, существовала и состязательная форма, без которой не обходился впоследствии ни один крупный праздник. Ее часто называли борьбой «в крест», благодаря форме предварительного обязательного захвата. Форма эта прижилась благодаря влиянию состязательной культуры завоевателей‑монголов, однако никогда не пользовалась популярностью в среде русского профессионального поборчества, у мастеров «охотницкого» боя. И именно вследствие ограниченности своих возможностей, опирающихся исключительно на физическую силу борцов, этот вид состязания назывался по‑разному, например, «в охапку». Упомяну исследования Б. В. Горбунова. Со ссылкой на записки Н. И. Толубеева говорится: «с пренебрежением отвергается предложение бороться в охапки… называя такой манер медвежью борьбою, не заключающую в себе, кроме силы никакого искусства» (Горбунов Б. В. Народные виды спортивной борьбы как элемент традиционной культуры русских. Сб. Сов. этнография. М., Акад. наук СССР, с. 96, № 4, 1989). Думаю, небезынтересно сформировавшееся в профессиональной среде борцов мнение о малодостойности чисто силовой борьбы. До сих пор ведь существует взгляд на русскую борьбу как на столкновение двух звероподобных силачей, состязающихся по принципу «кто кого удавит».
Более редкая форма поединка – столкновение с самим зверем. Редкая не только потому, что ставила борца на грань гибели, но и по причине изменения религиозного самосознания русских. Дело в том, что по представлениям языческого духопоклонничества (тотемизма) дух убитого в поединке зверя подчиняется духу человека, усиливая его и защищая от нападок демонических сил. Форма этого поединка стала популярной ярмарочной забавой, правда, уже с дрессированным медведем. На смену языческому духопоклонничеству еще задолго до христианства пришли иные религиозные формы язычества, хотя идеей медведя‑оберега не побрезговал когда‑то сам Владимир‑креститель.
Впрочем, медвежий ритуал сохранился в России до XX века, например, «Комоедицы» –традиционный поединок, посвященный одному из атрибутов весны – отходу медведя от зимней спячки.
Третьим важнейшим направлением развития состязательного дела на Руси явились традиционные поведенческие нормы, которые можно обозначать как общеродовые. Что, к примеру, скрывается за образами народного танца, демонстрирующего мужскую стать и удаль против женской кротости и красоты? Неужто просто досужее баловство и кичливость? Нет, конечно. Происхождение смешанных танцев у разных народов имеет общую изначальную идею – она сопричастна к происхождению парной семьи, тоже вследствие изменения религиозных представлений древних. Создание парной семьи отражает торжество ведических начал язычества, где мужчина и женщина воспринимаются как единое целое, обозначенное понятие «Человек». Возникает понятие родословия, происхождения, то есть слежения себя по роду, что совершенно невозможно при беспорядочности половых отношений. Брак становится понятием священным, формируются и брачные ритуалы, приравненные к таинствам или посвящениям.
В ведическом язычестве мужчина неженатый, то есть не прошедший данного посвящения, никогда не считается зрелым, даже если он достигает солидного возраста. Помните традиции стеношного боя? Явление бобыля в язычестве – родопротивно и отвергаемо. Танец – один из ритуалов брачных игрищ. Но что общего у него с поединком? Борьба за невесту! В случае столкновения соперников в танце женщина всегда отдает предпочтение победителю. Это символ, обусловленный все той же идеей– противоборством. Чем большие силы демонстрирует мужчина, тем он надежнее как партнер в браке. И разве не сама Природа выдвинула этот порядок?
Во все времена независимо от своего происхождения и умения мужчине было свойственно сражаться за свою жизнь, честь или достоинство. Общественное бытие по‑разному регулировало это явление, то поощряя его, то удерживая в рамках закона. Из глубочайшей древности пришел в практику правового регулирования взаимных притязаний и конфликтов судный поединок. И, несмотря на то, что общество уже имело немалый опыт правоприменения и законотворчества, средневековье, например, дало особый взлет «оправдательному» поединку. На судных полях Московского государства сходились представители всех социальных слоев общества. Стало быть, умение и способность состязаться в борьбе или кулачном бою являлись поведенческой нормой. Этот же способ разрешения конфликта дошел до XIX века, правда, уже в виде дуэли.
Трудно поверить, что дети купца, например, в отличие от детей землепашца не познали игротворной поборнической возни. Почему? Да потому, что борьба здесь – инстинкт, обусловливающий начальное физическое развитие. И снова Природа берет свое, а точнее – диктует. Мальчишки всегда будут бороться, всегда будут драться в пылу обид или в попытке самоутверждения. Нужно ли им мешать, нужно ли мешать Природе? Регулировать, находить смысловую оправдательность – да, запрещать – нелепо.
Однако только ли для мальчишек возня есть поведенческая потребность? Почему тогда испокон веку ни один крупный народный праздник‑гуляние не обходится без кулачного боя или без поборческого схода? Ни религия, ни родовые, кастовые нормы либо предписания иного порядка не могли переменить эти традиции. Вот разве что дворянство сторонилось народных забав, так ведь и у дворянина была и верховая езда, и охота, и, наконец, именно в этой среде приживается новое для Европы увлечение‑спорт. Для физически здорового мужского организма состязательность в поединке является необходимой физической саморегуляцией. Оттого при шумных и многолюдных сходах, возбуждающих нервную систему, невозможность приложить силы в некоем показательном варианте приводит к заурядной, пьяной драке.
Родовая, всенародная традиция имела и специфические проявления, характерные для данной местности или условий проживания. Например, жители Русского Севера, более сдержанные и медлительные, почитали силовую борьбу. В кулачном же деле здесь почти все решала сила удара, а не сноровистость и подвижность бойца, тогда как южнорусское казачество являло прямую противоположность северянам – не случайно влияние казачества на прогрессировавшие в начале века системы рукопашной выучки русской армии.
По глянцевой глади паркета отстукивают каблуки. Буткевич, не отрывая глаз от своих изысканно ухоженных пальцев, спросил:
–Чего тебе, братец?
Каблуки гулко соединились и замерли.
– Депутация, ваше благородие, к господину генералу.
– Какая еще депутация?
– От уездного дворянства, насчет фуража.
Поручик неторопливо поднялся из глубокого кресла и подошел к окну. Внизу, перед часовым неторопливо расхаживал сутулый, лысеющий господин. Его крупные плечи плотно обтягивал френч без погон. Рядом, затягиваясь папиросой, стоял еще один внешне напоминающий провинциального аптекаря.
– Им что, было назначено?
– Никак нет‑с, говорят, что дело срочное.
– Что ж, доложу. – Буткевич, выпрямив спину и проведя ладонью и по без того безукоризненно уложенным волосам, постучал в дверь кабинета. Минутой спустя он снова предстал перед вестовым.
– Давай, братец, распорядись, чтоб пропустили. Вошедший первым, с подчеркнуто офицерской выправкой человек во френче, скользнул взглядом по комнате. Буткевич выпрямился в надлежащем приветствии:
– Как прикажете доложить?
– Почтового департамента начальник канцелярии в отставке Раух, Раух Георгий Владиславович, – не без труда отчеканил вошедший. Он смерил взглядом своего товарища и добавил: – и Талызин, местный землевладелец.
– У, ты, боже мой! – дразняще отозвался про себя Буткевич. – Извольте обождать. Поручик снова постучал в массивную дверь бывшей губернаторской спальни.
– Господин генерал ждет вас! – К удивлению Буткевича, отставной почтмейстер застыл у самого его носа, вплотную к двери.
– Чудесно! – холодно улыбнулся он и, почти отодвинув поручика, скользнул внутрь кабинета. Второй же, видно, вообще не торопился. Он разглядывал аляповатую салонную живопись по стенам приемной.
– Вас ждут, – напомнил Буткевич.
Помещик, как‑то неестественно улыбаясь, двинулся к столу адъютанта. Тихо, но уверено и властно он бросил в лицо Буткевичу:
–Нихьт бевейген! (Не двигаться! – нем.). – Прикрытый лацканом сюртука, блеснул маленький дамский револьвер. Буткевич не успел опомниться, то есть он, конечно, пришел в себя, но уже после того, как посетитель перелетел через плоскость суконного покрытия стола. Поручик прыгнул вдогонку. Коротко и напористо он повернул пухлую руку посетителя. Стукнул об пол упавший пистолет. Подавшись вперед всем телом и резко оборвав движение, Буткевич устремил противника на пол спиной. Помещик захрипел, смешно дрыгнув ногами по паркету.
– Руэ, майн фропнд! (Тихо, мой друг!) – попросил его поручик, предварительно опустив на всклокоченный затылок посетителя рукоять своего револьвера. За дверями кабинета слышалась возня. Буткевич устремился было вперед, но у самых дверей засомневался. Негодяй может выстрелить первым. Через открытое окно, над самой головой ничего не подозревающего часового, поручик шагнул на карниз.
Генерал был жив. Он беспомощно пятился в угол, не моргая, но с дрожью в руках. Почтмейстер в его сторону не смотрел. Одной рукой вытягивая пистолет, второй выворачивая ящики стола, Раух напряженно оценивал содержимое бумаг. Вот что‑то заставило его напрячь внимание. Рука с пистолетом медленно опустилась. В следующий момент окно со звоном распахнулось, и прежде чем Раух успел оторваться от документа, удар сапогом пришелся ему под нижнюю челюсть… Генерал дрожащей рукой поднес ко лбу батистовый платочек:
– На фронт, батенька, – вдруг вспомнив, что линия фронта протянулась в нескольких верстах от города, поправился:– в окопы…
Однако судьба распорядилась иначе – вскоре Буткевича отозвали в Петроград.
В город ворвалась весна. Во всегдашнем сыром столичном воздухе бражничал дух городской ботаники. Чувствительная ко всяким проявлениям прекрасного, и маломерным и обильным, душа поручика пребывала в трепетном волнении. Неожиданно назначение Буткевича оказалось перенаправлено в Императорское географическое общество.
Статс‑секретарь Общества, седой и напудренный, как рождественский дед, с совершеннейшим бесстрастием изучал какие‑то архивные бумаги. Пауза затянулась. Буткевичу показалось, что царедворец испытывает некое магическое наслаждение от замершего, как по команде офицера.
– А знакомы ли вы, господин поручик, с князем Назаровым?
– Да‑с, по корпусу еще и в дальнейшем.
–Он рекомендовал вас как спеца в вопросах гимнастической подготовки и в восточной борьбе.
– Осмелюсь уточнить. С восточной борьбой не знаком‑с, сие – русский рукопашный бой. Курсы для мониторов унтер‑офицерского корпуса. Чиновник оторвал глаза от бумаг. Его холодный взгляд царапнул Буткевича.
– Как сами оцениваете степень своей подготовленности?
– Испытано на фронте.
– Да‑а? – Снова воцарилась пауза. – Соблаговолите завтра пополудни явиться за своим новым назначением.
Поручик щелкнул каблуками.
Экспедиция в Мачьнжурию. Более двух месяцев добирался Буткевич до Хабаровска. Война – на крупных станциях и железнодорожных узлах резервировали паровозы для фронта, переформировывали составы, обеспечивая бесперебойную доставку грузов. То, что экспедиция носила стратегический характер, сомнения не вызывало. Ей были приданы специальные силы обеспечения в составе взвода особо подготовленных людей и казачьей полусотни.
В Хабаровске не заладилась погода. Вислые облака уцепились за сопки, медленно сползая в город чахлой сыростью. Ежедневные приготовления затянулись настолько, что сомнения брали уже не относительно срока проведения, а вообще возможности экспедиции. Однако разрешилось все внезапно. Как‑то рано поутру всем была дана получасовая готовность к следованию. Не досчитались только лекаря. Ждать не стали, что многих удивило, а выдвинулись вперед.
Первая неделя прошла благополучно. Как‑то за вечерним чаем к Буткевичу подсел руководитель экспедиции.
– Наше движение, похоже, с самого начала просчитала японская разведка. У меня такое чувство, что близятся события…
Буткевич откинулся на подложенную под спину шинель:
– Предполагаете разделиться?
– Разделиться… малыми силами справиться еще сложней, однако маневрировать легче. Вот что: после того, как японцы потеряли своего осведомителя.., – здесь начальник сделал паузу и посмотрел на своего собеседника, однако Буткевич не стал задавать вопросов, – так вот, после того, как они остались без информации, не исключено будет исчезновение кого‑то из членов экспедиции. Не по своей воле, конечно. Как вы понимаете, исчезнуть могут только двое: вы и казачий есаул. Все остальные для японцев – мелкая сошка.
– А вы сами?
–Я, батенька, архистратиг. Меня они не возьмут, иначе экспедиция просто повернет обратно, и тогда им все придется начинать сначала.
– Логично.
– Если мои рассуждения верны, то стоит вам углубиться в тайгу, и на вас нападут. Буткевич ковырнул палкой угли в прогорающем костре.
– Вы можете им дать ложные сведения. Главным образом о маршруте, для пущей достоверности пошлем туда всех казаков… Я, конечно, не могу вам приказывать. Поручик вздохнул, задумался:
–Вот что, сразу после «вечерней зари» (вечерняя поверка в русской армии) исчезайте, по одному. Я, пока еще не стемнело, прогуляюсь… и казакам ничего не говорите.
– Они запаникуют.
– Тем лучше, натуральнее получится. Если меня не возьмут, вам уходить будет нельзя, иначе вы можете привлечь на себя все силы японцев.
Буткевич встал, набросил на плечи шинель и, играя прутиком в руках, направился в тайгу. Начальник смотрел ему вслед и нервно потирал пальцами виски. Под сапогами хрустел валежник. Здесь, внизу, лес уже утопал в густых сумерках. Продираясь сквозь чащобу, Буткевич пытался предугадать дислокацию противника. Да, нужно было подняться на сопку, с нее весь лагерь как на ладони. Через четверть часа поручик вскарабкавшись по сыпучему камневалу, оказался на самом гребне скалистого разлома, примерно в версте от экспедиции. Ничто не нарушало тишину. Внизу тускло мерцал огонек костра. Буткевич вздохнул. Сумасбродная идея пришла в голову внезапно. Он достал из кобуры револьвер, крутанул ладонью барабан, подставил под боек пустую от патрона ячейку, медленно поднес руку к виску.
– Ну что же вы черти? – вопрошал Буткевич равнодушную тишину, – неужто мы просчитались? Палец навалился на курок. Гулко стукнул боек. И снова тишина. Буткевич уронил руку вниз, театрально откинулся головой назад, вздохнул, выдержал паузу. Потом не спеша повернул барабан, снова потянул револьвер к голове… Неожиданно, сзади кто‑то резко ударил по руке, выбив револьвер на землю.
– Когоэ‑дэ! (Тихо! –япон.)
Буткевич, не разворачиваясь, перехватил руку своего «спасителя» и рывком переместил того вперед. Японец еще не успел упереться, как руки противника рванули его уже в другом направлении. Подтолкнув падающего, поручик прыжком переместился в сторону. Место, где лишь миг назад была голова Буткевича, облапили, как тиски, ручищи еще одного нападающего. Развернувшись, поручик хватил хлестко, но глубоко просадив руку в ударе. Удар сложил японца пополам. За спиной снова угадалось движение. Буткевич никогда не ждал атаки, уходя от нее заранее ли доупреждая. Тот, первый, с неожиданной легкостью высоко выбросил вперед ногу в тяжелом башмаке. Уже инстинктивно чувствуя провал удара, японец, не останавливаясь, снова крутанул ногой в воздухе, чуть не задев Буткевича. Поручику выпало ответить напористому японскому драчуну, но он осознал необходимость очередной увертки. Почти одновременно с этим в его сторону метнулся третий нападающий. Сперва прогнувшись к земле, а потом перевернувшись по ней, Буткевич отступил. Он прыгнул на камень, вскарабкался по сыпучему склону. Теперь трое японцев оказались внизу. Кто‑то из них, видимо, ругался, судя по резким, хотя и непонятным выражениям.
– Вот поди ж ты, – сам себе сказал Буткевич, – мало того, что дерутся, еще и чертенят меня почем зря!
Штурм горы не заставил долго ждать. Нападали с разных сторон. Первый, возникший снизу, спрятал глаза в улыбке:
– Кицунэгари. (Охота на лис.)
– Сам ты! – бросил ему поручик и замахнулся. Однако внезапно ударил другой рукой. Удар тяпнул японца по зубам, но никакого действия не возымел. Тот поднимался в полный рост. Прежде чем он выпрямился, Буткевич, откинувшись назад и присев, как в разудалой «Барыне», выстрелил вперед ногой. Лазутчика унесло вниз. Послышался его крик и шум падения на камни. Буткевич взорвался. В нем распрямилась какая‑то скрытая пружина, до сих пор сжимаемая обстоятельствами. Не уклоняясь от ударов, а наседая на них жерновами своих рук, перенося руки в хлесткие и размашистые ответные удары, поручик совершенно измотал японца, натащил его на себя и уже перенес тому на захребетину свой сжатый до боли кулак, но тут тяжелый удар отбросил Буткевича на землю. Да. На одно мгновение противник оказался не контролируемым за спиной… У русских так не бьют, но все равно, достоинства победителю этот удар не прибавил. Буткевич переместился вперед, отрываясь от противника, потом еще и в сторону. Японец двигался стремительно, пытаясь достать лежащего ударом и не давая тому встать на ноги. Однако, чуть собрав силы, Буткевич перебросил из‑под себя ноги, по‑казачьи перевернулся на спине и подцепил нападавшего. Поручик уже предощутил, как вышибает каблуком мозги у летящего по склону противника. Этот удар – «с каблучка» – когда‑то пользовали некоторые кадеты из тех не лучших, хотя и высокородных дворян, что ублажали себя видом мужицкой крови. Тогда, в глазах младших по курсу, это был героизм – показать в уличных разборках, что такое кадетский корпус! И вдруг поручик зафиксировал: с разных сторон на него смотрели пустые глазницы винтовочных стволов. Вообще‑то японцы стрелять бы не должны. Однако Буткевичу не захотелось на себе испытать правильность этих выводов, и он дал себя взять…
С ним обошлись не очень корректно – один из солдат просто шибанул поручика прикладом в дышло, чем вызвал протест своего же офицера. Его вмешательство поручик расценил как «классовую солидарность». Буткевича связали. Двигаясь вместе с японцами, он мог несколько раз раскидать своих конвоиров, даже несмотря на связанные за спиной руки. Солдаты имели весьма слабую обученность в подобных делах. Например, один из них оказался в критической близости от края обрыва, а идущий сзади, как определил Буткевич, взял винтовку на плечо. В другой раз, во время спуска по сыпучему грунту, у переднего разъехались ноги, а боковой конвоир стал опираться на винтовку, чтобы не съехать вниз. И все же Буткевич решил не сопротивляться. Должна же быть какая‑то логика в заранее созданной им же ситуации. Уже в конце склона конвою встретился дозорный, приветствовавший идущих условным сигналом. Особой маскировки лагерь японцев не имел. Судя по развьюченным и расседланным лошадям, численность противника составляла человек пятьдесят. У поваленной пихты мешковина прикрывала пулемет, оружие каждый носил при себе. Большинство солдат оказалось на площадке – они выполняли что‑то вроде гимнастических упражнений, иногда придавая лицам свирепые выражения и имитируя удары.
Буткевича подвели к старшему офицеру. При нем суетился лекарь экспедиции Любавский. Лекарь обернулся и с ухмылкой спросил:
– Что, поручик, не чаяли, поди, свидеться?
–Да, вот как‑то еще не успел заскучать по вам…
– Молтять! – вмешался переводчик. – Ответить только на вопросы. Офицер снял фуражку и бросил ее на раскладной столик. Он что‑то сказал переводчику, и тот суетливо забегал глазками:
– Цель экспедиции?
– Видите ли… В Петрограде существует Императорское географическое общество. Научные исследования, которые проводят географы, позволяют, так сказать, приоткрыть завесу таинства явлений, уникальных в своем роде.
– Не валяйте дурака, они вас расстреляют, – вмешался Любавский.
– Неужели вы не понимаете, что цели экспедиции держатся в секрете?
– И от вас?
– Представьте себе.
– Марструт? – снова спросил переводчик. Буткевич вздохнул. Наклонился к карте:
– На словах не объяснишь, а руки связаны.
Переводчик быстро передал офицеру пожелание пленного. Офицер с недоверием посмотрел на Буткевича. Пауза должна была оборваться отказом.
– Ваши солдаты прекрасно владеют джиу‑джитсу! – обращаясь к офицеру, сказал Буткевич.
– О, дзю‑дзюцу! – ублажено кивнул офицер, подумал и приказал развязать поручика.
– Указыте марструт. – Снова повторил переводчик. Буткевич взял карандаш, склонился над картой. Мгновение спустя карандаш вошел в горло японского офицера чуть ниже кадыка. Тихо взвизгнул переводчик, но руки Буткевича уже проворачивали коротко остриженную голову, словно снимая ее с резьбы позвоночника.
– Спокойно, Любавский, не паникуйте. Если меня снова возьмут, то расстреляют и вас. Ведь это вы мне сейчас помогли, не так ли?
Любавский онемел. Буткевич осторожно обернулся. Солдат‑конвоир стоял шагах в десяти и, не слышал предсмертного хрипа своего офицера.
– По‑японски говорите?
– Чуть‑чуть.
– Позовите солдата.
– Дзюхэй! – крикнул не очень уверенно Любавский. Солдат обернулся, скинул с плеча винтовку, стал приближаться. Любавский заскулил.
– Не делайте резких движений, не привлекайте к себе внимания, – не обращаясь ни к кому, сказал Буткевич и встал, закрывая собой столик, как можно сильнее стараясь показать полное отсутствие агрессии. Когда солдат оказался в досягаемости, Буткевич тихо задушил его.
– Не берите револьвер убиенного, недобрый вы человек! – бросил Буткевич заерзавшему было лекарю. – Не поможет, я стреляю быстрее.
Буткевич шел к пулемету спокойно и уверенно. Видевшие его японцы стали выражать растерянность. Тогда Буткевич развернулся к ним спиной и демонстративно помочился. Сзади хмыкнули. Чуть помедлив, он решительно шагнул к мешковине. Лента была заправлена. Поручик поднял тяжелый ствол и залег с ним под обломанную пихту. Японцы уже носились вдоль склона, передергивая затворы винтовок, однако поведение их было странным. Как это не удивительно, причина замешательства исходила вовсе не от Буткевича. Началась беспорядочная стрельба. Стреляли не в сторону пулемета. Поручик все еще не мог обнаружить причину столь странного поведения противника, хотя уже и начинал кое‑что смекать. Да, так оно и есть – на японцев насели его унтера. Наконец кто‑то из самураев вспомнил о пулемете. Захрустели поломанные ветки. Очередь отбросила тело шагов на пять. Буткевич дышал едкой пороховой гарью. В радиусе обстрела противника не было, все происходило где‑то ниже, у самого подножия сопки. Неожиданно совсем рядом застучали подошвы башмаков. Японцы бежали прямо на него, то есть в тайгу. Поднимаясь из своего укрытия, Ьуткевич увидел впереди высоко на склоне идущих цепью казаков. Все. Навалившись на дымящийся ствол, поручик высадил ленту до конца. Едва пулемет замолчал, из‑под самых ног кто‑то выполз. Буткевич, уже теряя силу, перевернул на нападавшего неподъемную тяжесть горячего ствола. Вот теперь все. Почему он ничего не видит? Что это, гарь? Оттуда, с той стороны, где перемешались топот, стрельба, крики и уже узнаваемая ругань, прорвалось:
– Ваше благородие, это вы?
Через полчаса, в самый разгар пересудов, к Буткевичу подошел начальник. Стал виноватиться:
– Вы уж не серчайте, голубчик, так нужно было. Унтера ваши за вами по пятам шли с самого начала. А в общем все очень хорошо, мы ведь ни одного человека не потеряли… Сами‑то как?
– Я‑то? А что я? Старый конь борозды не портит!

Стихия света

Среди выдающихся откровений, способных ублажить сознание любого мудреца, не последнее место займет и это:
– Не нужно отнимать у человечества его заблуждения. Это так же безрассудно и нелепо, как отбирать игрушки у играющего ребенка.
Человечеству нужно то, во что оно верит. Зачем потрясать мир постижением великих истин? Ну докажите вы что‑то новое, ну убедите даже тех, кто не захочет убеждаться, а дальше что? Благодарное человечество одарит вас ликованием и восторгом? Ничего подобного! Оно мрачно убедиться в собственной тупости, в необходимости тяжелых перемен, ничего не обещающих, но отнимающих нажитой скарб и т.д. Истина нужна людям только тогда, когда из нее можно сварить похлебку или залатать штаны. Все остальное – истина отчужденных мудрецов, которым общество затаенно не доверяет.
Впрочем, нет, еще существуют мудрецы от душеспасения, которым верят повсеместно. Им так уже обрыдли их телеса, что они пускаются на всевозможные духовные ухищрения, лишь бы не дать плоти побунтовать в любовных страстях, воспалиться горячим порывом телесного самосовершенства, заботясь о генетическом наследстве своим потомкам, или просто поддержать в достойном порядке физический храм человеческого бытия.
Однако люди ищут душеспасения. Кто‑то удовлетворяется программами популярных вероучений и новоиспеченных сект, по большей мере под действием гипноза единомыслия, единослияния и всяких способов специального примагничивания, кто‑то идет дальше. Пусть удовлетворяются и пусть идут дальше… Для кого‑то показатель истины – численный перевес верующих. Но ведь сама истина не зависит от церковного прихода.
Кто‑то опрометчиво сказал, что духовно не удовлетворенные народы древности отказались от язычества, избрав путь душевного спасения. Как легко, однако, все списать на выбор народа. Впрочем, разве он выбирал? Может быть, мы что‑то забыли, например, то, что «Добрыня крестил огнем, а Путята мечом»? Впрочем, разве это важно? Ну не народ выбирал, а его радетели, все равно ведь язычество не просуществовало в Европе дольше XV века. Значит, была все‑таки какая‑то мирская целесообразность перемен?
Что ж, ответить на этот вопрос можно, изучив предварительно язычество как явление. И уж конечно, изучать его следует не с подачи умствующих христиан, как это происходило до сих пор. Никому ведь не приходит в голову двигать в лоно «матери‑церкви» через атеистический трибунал общества «Знание». Однако пусть разговор об изучении не отторгнет чрезмерно перегруженных читателей. Я вполне отдаю себе отчет, что большинству угнетенных заботой о куске насущном нет особого дела до того, кто кого и почему подсидел в раннем средневековье. Но не будем спешить. Особенно, если учесть, что славяно‑горицкая борьба, как любое полноценное явление, имеет не только руки и ноги, но и голову, просветленную сознанием. Да и в отличие от иных рук и ног эти часто прислушиваются к своей голове.
Что такое язычество? Это опыт освоения человечеством Закона Мироздания, вовлеченного в образы поклонения. Достаточно понятно? В язычестве всегда существуют две основные структуры:
– внешняя, или обрядовая;
– внутренняя, или содержательная.
Отношения между ними не всегда складываются полюбовно. Однако это проблема не столько языческая, сколько психологическая. В качестве примера можно привести взаимоотношения традиционных церковных конфессий и протестантских сект. Церковный обряд и идея. Их разводят те же проблемы. Что же касается дохристианских верований, то тысячелетиями складывающаяся система Действа с ее богатейшим опытом влияния на людское сознание и явилась тем внешним Храмом, внутрь которого непосвященные уже не допускались. Однако часто именно обряд во всем его многоголосии и считают собственно язычеством. У нас речь пойдет о том, что создает язычество, обряды, поклонения и религиозные пристрастия, – о тайных знаниях. Сразу же оговорюсь. Поскольку я подчинен законам той касты, которая дала эти знания мне, в изложении останется некоторая недоговоренность. Не следует забывать – идея постижения Мирового Закона священна, и к ней не допускаются посторонние.
Итак, Мировой Закон. Под ним мы понимаем всю совокупность законов Естествознания, открытых и неоткрытых, лежащих в основе организации Жизни. Эка премудрость, скажет читатель, чем наука хуже?! В определенном смысле языческое познание и современная наука – совершенно разные вещи. Однозначно то, что опыт, накопленный человечеством на всем пути исторического развития, лег в основу современной науки. Но ведь стремительный взлет техники приходится в основном лишь на два последних столетия. До этого человечество только развивало свое техническое сознание. Подъем производственной сферы – следствие этого процесса.
Современная цивилизация существует несколько тысячелетий. Но ведь равный нам по всем показателям, в том числе и интеллектуальным, кроманьонец развивался Десятки тысячелетий! Значит, уровень его достижений должен быть на порядок выше. Я уже говорил: в язычестве знания – привилегия высшей социальной касты. И все‑таки данные об уровне познания в древности, хотя и косвенные, просочились в «культурное наследие» мировой цивилизации. Вот только некоторая их часть.

Детерминация формулы Мирового Закона в языческом познании Мира:  
а) – серебрянная пластинка с изображением «славянского Инь‑Ян». Киевский браслет XII‑XIII вв. из раскопок на Стрелецкой улице; 
б) – формула электромагнитной индукции; 
в) – трёхглавая спираль «славянского Инь‑Ян» в традиционной культуре Русского Севера. Каргопольская прялка; 

г) – магнитное расхождение и соединение полюсов, локализованное в той или иной географической зоне, порождает такие явления, как Бермудский треугольник; 
д) – пример спирали с опущенным переходным звеном (по принципу китайского Инь‑Ян); 

ж) – технический элемент как связующее звено полярных сил. Традиционная культура русской борьбы; 

з) – принцип трёхглавой спирали при передачи зрительной информации в мозг и двигательных команд от мозга к рукам (по П.Линдсею и Д.Норману). Здесь схема выглядит так: раздражитель – мозг – реализатор движения; 
е) – формула трёх Царств и соединяющего звена на примере системы кровообращения человека. 

Астрофизическая формула Вселенной. Язычники подметили – одни и те же закономерности лежат в организации вселенского равновесия и, например, во взаимоотношениях между мужчиной и женщиной. Как создать идеальную социально‑политическую структуру? Общество расколото на «согласных» и «несогласных». Кем является князь? Посмотрите еще раз на рисунки. Внимание, которое славяне уделяли средней, барьерной величине, трудно переоценить. Это вершина, это и основная идея, которую только усиливают полюса. Не будет Центра, распадается не только человеческое общество, распадается Вселенная, да и сам человек. Не верите? Ну а как мы, например, ходим, сидим, спим, едим?.. Двигательная команда мозга загружает проводящие пути, а те уж, в свою очередь, подключают внешнюю конструкцию тела. Значит, при первоначальном разделении явления на полярные силы всегда возникает и третья величина. Это открытие когда‑то так потрясло человечество, что оно даже превратило триединство в предмет поклонения.
На карте Европы I века нашей эры, составленной Публием Корнелием Тацитом, отмечены племена триверов и трибогов. Это была первая качественная оценка Мирового Закона. Правда, только в одном его измерении – вертикальном. Она так и называется сейчас: вертикальная структура Мира. Трибожие обрело и свое изначалие – миф. Мифология есть язык ведического познания мира, отразивший в образах и взаимоотношениях те или иные стороны Мирового Закона. Миф о трибожии блистателен, как фантасмагория. Согласно ему первоначально существовали только два царства: Бездна, провалившаяся на дно Мира, и Светожары – царство Огня, распростертое над Бездной. Первым из богов‑гигантов был Сварог. Он правил Светожарами, но огонь его легко затухал в Бездне. Тогда Сварог разделил Огонь на три части, отковав в своей кузне три великих качества Огня: созидание, управление и разрушение. Нетрудно распознать идею, скрытую за мифологической строкой, – на взаимодействии двух первоначальных сил Вселенной – нагревании и охлаждении создается основной строительный элемент Мира – энергия. Энергия выдвигает понятия материи и духа, разводя и вместе с тем объединяя.
Согласно славянскому ведизму триглав воплотился в понятиях: явь, правь и навь. То есть явном, скрытом и ими управляющем. Таким образом, трибожие обозначило в качестве царственной величины малоприметное явление типа утра или вечера, разводящее куда более значимые день и ночь. Кстати, не случайно именно так и начинается иудейская мифология – Библия: «И было утро и был вечер».
Оценочные категории трибожия можно было бы считать всеобъемлющими, если бы не тот факт, что им не подвластно пространство. Пространством управляет горизонтальная структура Мира, уступая трибожию власть над временем. Основная схема здесь: ПРОШЛОЕ‑НАСТОЯЩЕЕ‑ГРЯДУЩЕЕ. Конечно, не стоит воспринимать это абсолютно буквально. Просто трибожие – это тот уровень характеристики, где явление рассматривается только с трех проекций. Например: больше‑меньше‑достаточно, начало‑середина‑конец, молодость‑зрелость‑старость, горячо‑тепло‑холодно, добро‑справедливость‑зло, жидкое‑твердое‑газообразное, вертикаль‑диагональ‑горизонталь, мужчина‑ребенок‑женщина, длинный‑средний‑короткий, вперед‑в сторону‑назад и т. д.
Все это выглядело бы отвлеченной философией, если бы не построения типа ХОЧУ‑ДОЛЖЕН‑МОГУ, регулирующие поведение. А тем паче триглавы – организаторы движения: замах‑удар‑реверс, рывок‑выведение из равновесия‑бросок, шаг‑уклон‑удар и т.п. В славяно‑горицкой борьбе строго прослеживается единая взаимосвязь трех составных элементов движения. Так, сопротивление противника в каком‑то одном направлении подразумевает, например, малую его устойчивость в другом. Или атака организуется таким образом, чтобы заставить противника выполнить типовое движение защиты и попасть в подготовленную вами ловушку.
Истоки славянского трибожия уходят в праарийские древности. Об этом свидетельствует их единая представленческая основа: Трезубец – символ трибожия у всех индоевропейских народов; Тримурти в индийском брахманизме – единство богов Брамы, Вишну и Шивы; Триумвират скифов – Палей, Апи и Табити; у германцев – Один, Вили и Be; у кельтов – Таранис, Тевтат, Езус и т. д.
Трибожие широко коснулось Древней Руси. Культ Трояна – славянского бога войны, ассоциированный с военными действиями, вошел в образный ряд «Слова о полку Игореве» (Русь – земля Трояна). Там же плач Ярославны, начинающийся обращением к Солнцу, звучит: «Светлое и трехсветлое солнце, всем тепло и красно еси…» Символ Руси – тройка; былинный триглав – Илья Муромец, Алеша Попович и Добрыня Никитич.
Любопытнейшим образом отразилось трибожие и в исторических судьбах народов. Та часть мифологии, которая нам кажется безвозвратно утерянной из народной памяти русских, становится восполнимой за счет аналогий с родственными европейскими мифологическими образами. Вот что говорит о трибожии и о германской праистории «Младшая Эдда» – один из трех мифологических первоисточников немецкой истории: «Вблизи середины земли был построен город, снискавший величайшую славу. Это была Троя… Одного конунга в Трое звали Мунон или Менон. Он был женат на дочери верховного конунга Приама, ее звали Троан. У них был сын по имени Трор, мы зовем его Тором… В северной части он повстречал прорицательницу по имени Сибилла – а мы зовем ее Сив – и женился на ней».
Как видно, связь между греческой и германской мифологией более чем очевидна. Очевидно и то, что древнейшим центром человеческой цивилизации, центром, имеющим значительно более глубокие исторические параллели, чем это общеизвестно, была легендарная Троя. И не будем забывать, что древние германцы в своей этнической нише стоят куда ближе к праславянам, чем к древним грекам.
Вторым, по существу величайшим открытием языческого познания было постижение четырех первостихий, или форм материи, а также и организаторов пространства. Четырехмерность пространства здесь воплощается в горизонтальной схеме: север – юг – восток – запад; вперед – назад – вправо – влево. Человек вывел и потенциалы стихий: ОГОНЬ – ВОДА – НЕБО – ЗЕМЛЯ. Таким образом, целое, первоначально обозначив внутри себя бинарные оппозиции, или попросту, две противоположности, затем воплотившись в триглаве, все‑таки обнаруживает соединение четырех самостоятельных величин. Любой предмет в мировом пространстве оказался делимым на некие четыре величины. Например, способность человека к интуитивно‑творческому мышлению, способность к аналитическому мышлению, способность к мышечно‑силовым нагрузкам и способность к двигательно‑динамическим нагрузкам. Все это в целом создает триглав: либо мышечный тип, либо уравновешенный, то, что называется гармоничным развитием, либо умственный тип. Любой предмет оказалось возможным охарактеризовать по каким‑то четырем признакам типа: цвет, форма, вес, объем. И хотя мифотворец дает четкую хронологию раскрываемое™ величин, которую я и привел выше, подчиненность одной характеристики другой сделала их взаимозависимыми и некоторым образом сродненными.
Для примера можно рассмотреть все ту же модель времени: с одной стороны триглав: прошлое‑настоящее‑грядущее, с другой – более рассредоточенный квадрат: зима‑весна‑лето‑осень (он же может звучать как смерть‑перерождение‑жизнь‑умирание, то есть более схематично). И все‑таки мыслитель Древности выразил закон по‑иному. Триглав должен повториться в каждой нарожденной самостоятельной величине! Более того, именно возможность построить триглав и является изначальным свойством независимой величины. В подтверждение этой формулы человек обозначил на звездной карте двенадцать зодиакальных созвездий, через которые проходит Солнце. Все, круг замкнулся. Теперь четыре характеристики Целого, воплотившись в трех своих состояниях, – составили двенадцать частей круга. Дальше уже – повтор.
Мыслитель теперь мог бы, пожалуй, отдохнуть, но осмысленный им триглав Мирового Закона вновь воззвал к его сознанию. Как же так, мы поняли, что жизнь замкнута в круг, что ею управляет единство вертикальной и горизонтальной плоскостей, но ведь это только две части Мирового Закона, две, а не три?! Нашлась и третья Личина, а точнее – она просто повторилась в новом своем качестве – бинарные оппозиции. Не подумайте, уважаемые читатели, что я нарочито вас запутываю. В мифологии, действительно, и открытие закона Триглава, и открытие бинарных оппозиций повторяется дважды, причем в разных их качествах.
Первоначально существовали Бездна и Светожары, то есть две крайности. Затем Сварог создает Сварожича, или, другими словами, энергию, разделяя его на триединые состояния. Далее, Сварожич освещает Вселенную и будит великана Рода, из частей которого создается Мир. Один из сыновей Рода – Стрибог властвует в космическом пространстве. Он укрощает вытры, скручивает их в рога и преподносит четырехрогий шлем Сварогу. У Стрибога рождается три сына: вероятно, Яровит, Перун и Троян, которые продолжают строить и совершенствовать мир. Они прогоняют под землю часть океана, заворачивают в дугу над землей небо, борются с демонами, поднимают мировое древо, создают светила и, наконец, создают человека. Это и есть повторение закона противоположностей. В родственных индоевропейских мифологиях эпизод создания светил как бы дополняется сотворением и первых людей (под светилами мифологии различают только Солнце и Луну). Думаю, не многие читатели знают, что у европейской традиции сотворения человека мало сходства с библейскими Адамом и Евой, и уж тем более совершенно иные имена героев. Греки называли их Девкалион и Пирра, англы – Дюэйвен и Дюэйвич, кельты – Бит и Биррен, германцы – Аск и Эмбла, славяне – Одинец и Дева. По мифологическому преданию люди делаются из веток деревьев. Однако русские мифологические сказки дают разные версии. По одной – сказочный мальчик Липунюшка вырезается стариком из деревянной чурки, по другой – старик отрубил себе палец, завернул его в тряпку, а из тряпки уже послышался человеческий голосок. Великий русский драматург А. Н. Островский свою точку зрения на этот вопрос воплотил в весенней сказке «Снегурочка».
Итак, мыслитель‑язычник обнаруживает все‑таки третье измерение. Что это такое? Бесконечность повторений в малом и большом. Любое самостоятельное начало, оказывается, может не только повторяться через триглав, то есть в вертикальной плоскости Закона, не только повторяться в квадратуре или горизонтальной плоскости Закона, но и бесконечно уменьшаться и бесконечно расширяться. И здесь основа – деление. Не существует наименьшей величины, как не существует и величины наибольшей. Все относительно. Это формула Закона Мироздания. Мы еще неоднократно к ней вернемся. А пока создадим самое близкое к теме книги построение:
ПОЕДИНОК 
– 
кулачный бой II борьба 
– 
рукопашный бой (панкратион) 
– 
борьба физического профиля (с преимущественным использованием мышечных усилий) 
– 
борьба динамического профиля (с преимущественным использованием системы перемещений) 
– 
кулачный бой жесткого профиля 
– 
кулачный бой динамического профиля 

Это – идеальная схема поединка с учётом Мирового Закона. До скрупулёзной точности её воплощает только один вид состязательного боя – славяно‑горицкая борьба. А теперь давайте изучим её начинку на примере подобной схемы.
СЛАВЯНО‑ГОРИЦКАЯ БОРЬБА 
– 
стеношный бой II Влесова борьба 
– 
сеча II охотниций бой 
– 
казачий русская II поясная борьба 
– 
СВИЛЯ II борьба 
(пластуновский) II «на одну ручку» 
– 
подмер II линейный бой 
– 
«ломание» II борьба «в крест» 
– 
КУЛАЧНЫЙ БОЙ ОБЪЕДИНЁНОЙ СХЕМЫ 
– 
БОЕВАЯ МЕХАНИКА СВИЛИ 
– 
ОБЪЕДИНЁННАЯ СХЕМА ПОЗИЦИОННОЙ БОРЬБЫ НА ОСНОВЕ ОХОТНИЦКОГО БОЯ 
– 
ОБЪЕДИНЁННАЯ СХЕМА «ЖЕСТКОЙ» БОРЬБЫ НА ОСНОВЕ ВЛЕСОВА (МЕДВЕЖЕГО) ПОБОРЬЯ 

Таким образом, славяно‑горицкую борьбу вполне правомерно назвать не только наиболее системно продуманной борьбой, но и охарактеризовать как объединенный русский стиль. Особенно с учетом того, что потенциал ее постоянно возрастает за счет пополнений из открываемых смежных направлений отечественной состязательной культуры.
Однако последуем выбранному маршруту. А он ведет нас дальше по пути воинского духотворчества. Весьма умозрительные схемы, которые я с немого согласия читателя определил величайшим скачком человеческого познания, вряд ли могли бы кого‑то убедить в подлинной высоте языческой пранауки, если бы не свидетельства о том современной науки.
Расчет формулы мирового круговращения (Коло) позволил язычникам построить кольцеобразные мегалитические святилища, где с помощью определенной системы замеров они создали древнейшие астрономические календари. Одно из последних тому подтверждений – недавно открытое святилище лаков в Грэдищтя‑Мунчелулуй, ниспровергшее славу каменного коло– календаря майя, как самого точного в древнем мире. Напомню, современная астрономия определяет продолжительность солнечного года в 365,242198 суток. Святилища майя рассчитывали год как 365,242129 суток, тогда как родственные праславянам даки определяли царство Солнца на Земле в 365,242197 суток. Точность для каменных святилищ уникальна! К слову сказать, язычники славяне ничуть не отставали в познании мира от иных древних народов. Просто современная наука оставляет вне своего внимания изучение славянских капищ, численность которых, только открытых, превышает сотню! Славяне, как и все древние народы, связывали земледельческие культы с соединением двух начал: мужского (солярного)и женского (лунного). С земледельческим культом часто связывались названия звезд и созвездий. Например, Косари (Орион). Однако существовали названия и иного толка. Так, Плеяды были известны в Древней Руси и как Стожары, и как Купка или Груда. А Большую Медведицу в глубинке до сих пор именуют Корец.
Космические познания язычников шагнули далеко от дикарских беснований под звездным куполом неба. Еще одно свидетельство тому – миф о космическом вихре Стрибоге. Среди научных теорий происхождения жизни на Земле не последнее место занимает гипотеза панспермии. Суть ее, вкратце, сводится к тому, что жизнь не возникла на Земле сама, а была занесена целенаправленным потоком со спорами, из которых потом развилось все многообразие живого мира. Сторонники панспермии выделяют три основные идеи в ее поддержку. Во‑первых, в некоторых процессах обмена веществ у земных организмов существенную роль играет молибден, хотя Земля им далеко не насыщена, тогда как существуют звездные системы со значительно большим его содержанием. То есть вихрь мог растратить комплектующий структуры жизни материал, так сказать, по дороге. Во‑вторых, и это, на мой взгляд, куда интереснее – универсальность генетического кода всех живых организмов. Повсеместная идентичность форм и структур говорит об одновременном и независимом возникновении жизни в различных регионах Земли, что весьма напоминает некий посев. Ну и наконец, в свете современной науки и техники – возможность уже самого человека провести подобную «посевную» в пределах Галактики.
Далее у Ильи – солярный обряд обретения коня. Древний сказитель несколько видоизменил традицию. Одна из послеарийских воинских инициации обязывала юношу достать меч из‑под огромного валуна. Прикоснуться к священному оружию можно было, лишь подняв и отвалив камень. Напомню, по наиболее популярной трактовке жеребенок находится в стойле, а ворота завалены камнем. И, наконец, первая поездка Ильи Муромца и победа над Соловьем‑разбойником. Личность Соловья противоречива, но тот, кто знаком с родственными мифологиями, например, с балтийской, обнаружит в образе лесного свистуна‑хулигана сначала лешего, а при более детальном рассмотрении – Волеса. То есть идеологическое противостояние арийского культа Громовержца и шаманического Волеса.
Многое может сказать народная литература. Сказки, побывальщина, былины… Не случайно попали они под запрет 1648 года как языческое наследие. Вот, к примеру, довольно традиционная схема: центральный персонаж, дед‑баба, пропускающие этот персонаж как бы через себя, и цепочка неких превращений‑персонажей, численность которых равна четырем (заяц – волк – медведь – лиса, внучка – жучка – кошка – мышка; игла со смертью Кащея хранится в сундуке – зайце – утице – яйце и т. п.). «Знаю, знаю, – скажет читатель, – это формула Мирового Закона, по которой строится формула идеальной бойцовской выучки». Правильно, но не только это. Посмотрите на рисунок. Перед вами схема цепной реакции. От комментариев в данном случае откажусь…
Итак, жреческая каста. Оказывается, язык передачи знаний зависит от обстоятельств. К примеру, чем дальше двигаться на юг, тем активнее в языческих культах выражено женское начало. Причем ему приписываются совершенно, казалось бы, не свойственные черты. Казалось бы, вполне логично, когда бог войны имеет мужское воплощение? Но у египтян– женщина, богиня Сехмет. А вот чисто женская, детородная стихия – Земля, у тех же египтян выражена мужским началом – богом Татененом. Причем подобная трактовка, с точностью до наоборот, прижилась не только на берегах Нила.
В дравидской мифологии – Коттравей – богиня войны и победы, аккадская Иштар – богиня войны и распри. А вот шумерский прообраз Иштар – богиня Инаина, мало того, что владычица небес (то есть «отец» небесный), но еще имеет (слыхано ли!) и символику богов‑Громовержцев – многолепестковую розетку. Парадоксы? А как тут не вспомнить греческую Афину Палладу или упоенную видош изрубленных тел крылатую Нику? Та же закономерность прослеживается и у кельтов. В ирландской мифологии Бадб и схожая с ней Морриган – богини войны.
Вот и получается, хотя Закон Мироздания один, угол зрения на него совершенно не одинаков у разных народов. Особенно у южных и северных. Взять, к примеру, явление мессии. Чудо счастливого «озарения» Владимира‑крестителя обычно связывается с осознанием истинности веры. В чем же эта истинность, и было ли оно, счастливое озарение? В лексиконе нашего народа прочно прижился термин «политическая ситуация». Давайте посмотрим, какая политическая ситуация сложилась в Европе к тому «счастливому» моменту истории, когда вера предков была торжественно поругана.
Польша: диктатор Мешко I из династии Пястов в 966 году вводит христианство. Венгрия: диктатор Иштван I из династии Арпадов уничтожает родоплеменное деление страны и к 997 году вводит христианство. Дания: Гарольд II Синезубый (правил с 936 по 986 год) – активный распространитель христианства– Норвегия: Олав Триг‑васон (правил в 995 – 1000 гг.) – первокреститель Норвегии. Кстати, согласно саге об Олаве Тригвасоне святитель Норвегии прибывал на Руси при дворе Владимира и подсказал киевскому князю мысль о политической необходимости принятия христианства. Именно этот аргумент используют католические историки, приписывая католической церкви первоначальную заслугу в христианизации Руси. Чехия: Вацлав Святой (правил с 924 по 936 год) активно распространял христианство. И так далее.
Вот тебе и счастливое озарение! Просто политический ход, в основе которого – создание империи христианского типа. Ведь Иисус‑интернационалист и годится для самых разных этнических групп, объединяемых в империю. Конечно, Владимир мог принять и мусульманство – еще одно интернациональное направление. Однако тогда он автоматически бы превратился в союзника могучих арабских халифатов, а стало быть, и во врага Византии – одного из основных соперников правоверного арабского Востока. Да и, кроме того, назревали противоречия между крещеным европейским миром и сарацинами, противоречия, положившие начало крестовым походам. То есть как политический ход принятие христианства вполне логично. Однако при чем же здесь истинность веры? Может быть, нам на этот вопрос ответит сам Христос? Конечно, не устами проповедника с церковного амвона. Кто ты, новый царь Иудеи?
Когда‑то древние арийцы обожествили Солнце. Чудо осознания того, что Мир замкнут в круг постоянной повторяемости и самым ярким (в буквальном смысле слова) примером тому является солнечное движение, так потрясло индоевропейцев, что попутно одомашненную лошадь они приравняли к солярной символике. Ну а поскольку лошадь приручили в конце V – начале IV тысячелетия до н. э., то и величайший религиозный культ был создан примерно тогда же. Помимо философской концепции повторяемости, у соляриев существовала еще и житейская идея борьбы с демонизмом. Таково было одно из предназначений Солнца. Отсюда вся солярная символика, то есть все то, что отражало круг, воплотилось в борьбу с демонами тьмы. Древнеарийский бог Солнца Гор создал великое множество символов и смыслов: ГОРИЗОНТ (то есть разграничивающий движение Гора) – ГОРОСКОП (наблюдающий движение Гора) – ГОРМОН (движущийся) – ХОР (обрядовое пение в кругу) – ХОРОВОД (ритуальное движение по кругу) – КОРОНА (венок) – КОЛО (круг) – КОЛЕСО – КОЛОКОЛ – КОЛЬЦО – КОЛЯДА (еда в круговую, кроме того зимнее имя Солнца, связанное со святочными обрядами) – ХОРОШО (солнечно) – ХОРС (бог солнечного диска, а также одна из ипостасей Солнца у славян).
Все это – круг, священный знак арийцев. Элементом солнечного культа является и принесенное арийцами золото, и воинский культ коня, и золотистый отвар красного мухомора, дающий воинам бешеную силу. а жрецам – просветление, и пояс силы, и запряженная колесница и еще многое другое. Казалось бы, ничто не могло встать поперек солярной идеи. Но такое существо нашлось. И его тоже осознали арийцы, И это был Громовержец. Он единственный имеет впасть над Солнцем, и она – безгранична. Ее символы – громовые знаки.
Власть Громовержца так велика, что, по славянской мифологической традиции, он может воплощаться в две из четырех солнечных ипостасей: в Ярилу, передавая первоначально в чисто детородящую солнечную формацию воинский дух, и в Трояна, превращая его в соединяющего собой три царства Вселенной бога воины. Солнечной правью в данном случае является Даждьбог. Есть и еще один солнечный образ – он жертвен. Он рождается для того, чтобы умереть, а умирая, воскрешает вновь. Он противодействует царству порокам тьмы, ну а поскольку он противоположен активно действующему Даждьбогу, то соответственно, идея Хорса заключается в недеянии. Это прослеживается еще и в том, что Хоре является зимним солнцем. В годовом цикле его власть над Миром начинается с периода зимнего солнцестояния, а заканчивает ее весеннее равноденствие. Вот, пожалуй, и все. Такова идея. Добавим к ней немного мифологического действия, немного морали (всего 10 заповедей) и получим – мировую религию. Его сопровождают двенадцать характеристик времени. Вот они: вдохновенный, твердый, недоверчивый, наивный, скрытный, обманчивый… На их манипулировании строятся все существующие гороскопы. Евангельский миф называет их апостолами. Четыре неких образа, в открытую использующие символы четырех первостихий. собственно, и создают целое, то есть миф о Христе: Лука, Матвей, Иоанн и Марк. Как видите, все по Закону. Все, если не считать идеологической сути, – гипертрофированного недеяния.
Добро открывает все двери – скажет христианин. Но «добро» и «по» – понятия полярные, а культ полярной величины гармонии не создает– Не существует абстрактного добра, добро всегда конкретно, и вряд ли кто‑нибудь сможет это опровергнуть, Ну а коли так, вот простой пример того, что добро для одних является злом для других: демократы и патриотические консерваторы или идея коммунистическая и идея буржуазная, Стало быть – стало быть – правь, середина, гармония – СПРАВЕДЛИВОСТЬ.
Христианство, как и Хорсово пространство, не более чем одна четверть круга, имя которому – Мировое время.
Воинское духотворчество неизбежно приведет вас к тому, кто, разделяя людей по свойствам характера и духа, создает воинов времени. Согласитесь, что воинство – не только профессиональная среда, характеризуемая ношением униформы и оружия. Воин отличим по своим особым свойствам, среди которых выделяются волевая несгибаемость, стабильность и развитое чувство порядка. Но это ли все? Чего гадать, давайте проследим идею воинского духотворчества, то есть сотворение воинского сознания и духа, от самых ее азов. Возможно, это поддержит кого‑то в формировании характера, ведь речь идет о наиболее притягательном мужском духовном облике. И уж конечно, индивидуальное мастерство бойца – во многом лишь следствие такого характера.
Говоря о том. что с момента своего существования человек в малом и великом повторяет Мировой Закон, мы обосновываем закономерности человеческого бытия У любой из них есть своя первоначальная идея. Воинство связано не только с обожествленной идеей оружия, обеспечившего человеку выживание в голодные времена палеолита, но и с идеей культа противоборства. Противоборство – это готовность, способность и умение сопротивляться. Привнесите сюда идею захвата пространства, и противоборство станет наступательным– А вот отстаивание экологического, культурного, идеологического, географического и прочих пространств делает противоборство оборонительным. Стало быть, противоборство – величайший регулятор бытия. Не случайно именно противоборство как идея открывает мифологию, обнаруживая факт изначального существования полярных сил Вселенной.
Идея противоборства воплощена в образе Громовержца. Он – ее квинтэссенция и основа. Давайте с этой основой и познакомимся.
Славяно‑русский Перун. Старейший среди богов по своему положению. Глава пантеона. Имеет все классические атрибуты Громовержца: молнии (иногда палицу), громогласный голос, отчего часто изображался кричащим, ритон с «небесными хлябями», перевоплощения в орла (чаше сокола), иногда использует колесницу, впрочем, этот элемент малотипичен для славян. Он возглавляет небесную дружину, состоящую из душ погибших или достойно умерших воинов. Легко узнаваем даже теми, кто при жизни в него не верил. Является хозяином прекрасного чертога, стоящего на вершине небесной горы, – Ирия (рая). Обязательный элемент его символики – священный дуб, который у многих племен, например у варягов, заменял идолы и храмы Перуна.
Древнехеттский Пирва. Упоминается с эпитетом «воин молодой». Связан со сбором дружины и дружиной царя. Священная птица Пирвы – орел. Изображается верхом на лошади, использует также символику горы.
Литовский Перкунас, латышский Перконс. Громовержец а балтийской мифологии. Связан с небесной космологией. Символизируется священный деревом‑дубом. Помимо стрел, может иметь меч, молот или топор, которым, в частности, разрубает месяц. Жилище Перкунаса на земле связывается с возвышенностью, горой. Занимает главенствующее место среди прочих религиозных культов.
Древнеиндийский Парджанья. Громовержец в древнеиндийской мифологии. Как образ выражен слабо, вероятно, благодаря тому, что разделяет часть своих свойств с одним из главных богов индуизма – Индрой.
Древнеиндийский Индра – Громовержец, глава богов. Бог битвы, победоносец. Стоит, так же как и Перун, выше солнца. Солнце называется «оком Индры». Вождь воинов. Так же как и Перкунас, сражается с чертом (демоном Вритрой). Интересно происхождение имени бога. Оно образовано от арийского «Индара», что означает «ядреный, обладающий сверхъестественной силой а.
Германо‑скандинавский Тор или Донар. Рыжебородый богатырь‑Громовержец. Ездит по небу в повозке, запряженной козлами. Изображается с молотом в руках – это главное его оружие. Так же как Перуну или римскому Юпитеру, Тору посвящен четвертый день недели (по‑немецки: доннерстаг). Однако личность Тора как Громовержца – главы пантеона переплетается с образом Одина (Вотана). Можно считать воплощением Громовержца сразу две божественные личности.
Кельтский Таранис – Громовержец– Бородатый гигант, держащий в руке колесо или несколько спиралей. Иногда изображался попирающим гиганта со змеевидными конечностями.
Греческий Зевс, Римский Юпитер. Глава пантеона, олицетворение царской власти. Символизируется орлом и дубом. Бог войны и победы. Символический цвет – красный. В обоих случаях имеет специфический фетиш – священный камень. Греческий Зевс, так же как и славянский Перун, обладает езде одним атрибутом верховной власти – ему подчинено время (легенда об освобождении богов из утробы гиганта Кроноса). Помимо общей власти, обладает еще и верхним царством, то есть раем. Последняя характерная черта, присущая всем громовержцам, – хранитель –и гарант клятвы. Клятвоотступники навлекают на себя гнев именно громовника.
Лакский Асс. Громовержец. Ездит по небесам в колеснице. Его постоянная дорога – Млечный путь.
Банарско‑вьетнамский Глаих. Громовержец, могучие старик, покрытый густыми волосами. Является также и богом войны. Основное оружие – молот.
Китайский Лай‑Гун – Громовержец. Имеет тело дракона. Бьет себя по животу, отчего и возникает гром. Связан с идеей мужского детородного начала, что характерно для большинства богов‑Громовников. По другой версии, имеет воплощение человека, разъезжающего в облаках на колеснице и бьющего молотком по двум барабанам.
Полинезийский Ту. Бог войны и владыка Неба. Цвет – красный. Символ – ясгреб. Связан с мужским началом и жизненной силой.
Здесь прерву перечисление для одной ремарки. Читатель, вероятно, обратил внимание на то, что красный цвет у различных народов мира связан с воинским началом. Любопытно и то, что на другом конце планеты полудикие, эндемичные племена полинезийцев символизируют воинскую касту с ястребом. Напомню: для славян воинство всегда связано с образом сокола. В другом углу мира. в Древнем Египте. богом войны был Монту. Его священное животное – сокол… Прекрасный пример единения сознания. Чего уж удивляться схожести некоторых технических форм боя у разных народов, исторически совершенно не связанных, между собой.
Саамский Айеке. Громовержец. Основное оружие – молот. По изображению схож с Тором. Как и славянский Перун, преследует злых духов. Бросая в них молнии.
Карело‑финский Укко, эстонский Уку. Громовержец, верховный бог. Могучий старец, разъезжающий на колеснице по каменной небесной дороге. Символизируется небесной птицей. Разгоняет злых, духов. Камень – один из фетишей.
Алтайский Ульгень. Громовержец. Владыка высшей точки мироздания – вершины золотой пэры (вспомните Зевса и Олимп). Символизируется небесной птицей.
Этого скромного перечисления достаточно, чтобы выявить определенные закономерности. Например, все образы схожи между собой, но функциям или специфической атрибутике. Географическая разбросанность, как видим, вовсе не влияет на основную идею Громовержца. Более того, создается впечатление, что народы словно сговорились, расписывая облик и свойства Главы богов. Чем это вызвано? Смею утверждать, что образ Громовержца есть символическая ступень развития сознания. Существует сознание Рода, выражаемое идеей происхождения и национального родства. Существует солярное сознание, выдвигающее идею жизнеутверждения, созидания и развития, идею гармонии как основного начала мира. Существует демоническое сознание, воплощенное в патологической идее всемирного разрушении и обожествлении вселенского хаоса. Существует и его противоположность – христианское сознание богоявленного добра. И, наконец, существует сознание Громовержца, то есть сознание мировой справедливости, уравновешивающей добро и зло, действие и покой. Сознание порядка, выраженное в активной самосозидательной форме и в созидании справедливого, социального мироустройства. Не случайно. Громовержец – не просто бог войны, он олицетворяет справедливость в последней инстанции – в виде праведной мести, возмездии. Потому он и пантакратор, судья, клятвохранитель и её гарант. На головы клятвоотступников обрушивается именно его кара. Инсус‑Хорс грозятся прийти на землю пантакратором, то есть перевоплощенным из жертвенного начала в карающую десницу справедливости. И он действительно придет как одно из воплощен ни Перуна – Зевса –Юпитера – Одина – Тора… И все‑таки основная идея Перуна – потенциальное мужское самосознание, и потому в нем воплотился сразу герой, царь и жрец в одном лице. И если неутомимый бог‑герой Яровит, не существующий без постоянной борьбы как способа существования, открыт и очевиден, то воинское начало Перуна иного свойства. Его сила не в борьбе, а в ударе. Он не держится крайностей, выбирая самую боеспособную позицию – центральную. Кто‑то всегда на подъеме, кто‑то подвержен упадку, а Перун не знает этих состоянии, он стабилен.
Способ поклонения Перуну – это подвиг. Маленький подвиг волн над собственной ленью и нерадивостью или большая заслуга в счастье своего ближнего. Кто способен не только знать, но и следовать, не только ясно мыслить, излагать, но и воплощать идею в действие, тому достаточно прибавить несложный мир символов, и Перунова вера скрестит над ним золотые стрелы Громовержца.
Посадите дуб и считайте это местом своего поклонении.
Носите знаки громовой символики или символ сокола.
Сделайте для себя четверг праздничным днем. В четверг обязательно ношение громовой символики, ношение оружия, обрядовый поединок, символическое разделение хлеба на четыре части и кубок с некрепким напитком. Если у вас есть единомышленники, кубок следует пустить по кругу.
Более пикантная деталь – старайтесь не упускать возможности соединиться в четверг любовью с женщиной.
В четверг также следует прочитать славление Перуна. Вот его текст:

«Перуне! Вми призвающе тя!
Славен и трехславен буди!
Оружия, хлеба и родя благость дажди.
Тако бысть, тако есьм, тако буди!»

Что стоит за славяно‑горицкой борьбой?

Обычная практика национального клуба – древнерусское оружие. Без этой практики нет кулачного боя, являющегося только прообразом реального боя с оружием. Не случайно древние мастера боя «сам на сам» имели ещё и воинскую славу. Атрибутика ратоборства – немаловажный элемент сечи. Речь идет не только о состоянии духа, создаваемом этим обличием. Доспех дружинника снижает опасность случайного ранения соперника боевым оружием. Стало быть, сам поединок имеет меньшую степень условности. 

Попривыкнув к словесному сквозняку вокруг идеи единоборчества, определимся в одном организующем начале этого явления. Будем исходить из того, что мир поделен между ортодоксальностью и свободомыслием, закономерностью и случайностью, теорией и практикой, то есть консерватизмом и либерализмом бытия. Схема имела бы больше практического толка, если бы искала единство обозначенных понятий, а не подчеркивала их антагонизм. Почему на стыке правых и левых течений целое чаще разрушается, чем крепнет? Это вовсе не риторический вопрос, ибо мировая состязательная культура тоже подвержена разделению на кулачный бой, борьбу и некое сочленение двух начал. В Древней Греции таковым был панкратион. Схождение, третья величина, не может быть независимым. Идея полной самостоятельности только разрушает базис правого и левого крыла, сводя в конечном счете образ бойца‑пантакраста к одновременному плохому борцу и плохому боксеру.
Славяно‑горицкая борьба как идея есть соединение русской состязательной культуры в единый технический сплав, кроме того, объединяющий, а вовсе не разводящий, понятия ортодоксальности и реформаторства.
Идея эта тесно связана с самим происхождением борьбы, являясь следствием ограниченности познаний конкретного стиля или школы в результате отсутствия полного объема реальной информации. Вместе с тем разрозненные сведения и традиции оказались вполне сочетаемыми, что и позволило их объединить под одним условным названием.
Само же название не имеет никакого исторического смысла, если только не считать его связь с языческой традицией погребальных состязаний – тризной, наиболее ярким свидетельством условной состязательности. Условную состязательность сейчас называют спортом. Раньше такого понятия не было, однако соперничество существовало всегда. Традиционные обряды являлись лучшим воплощением соперничества. Погребальные состязания проводились на насыпном кургане, о чем имеются соответствующие свидетельства. (См.? например: Сборник. «По следам древних культур: Древняя Русь.» М., Гос. изд‑во Культпросветлитературы, 1953, с. 85). К числу распространенных народных понятий относится и «горица», то есть искусственная насыпь, курган. Историческая самобытность традиционной культуры русских воплотила память о погребальных игрищах в детской игре «Царь горы», весеннем народном празднике – Радунице – Навьем дне – Красной горке, – в хороводах вокруг горы и т. п.
На начальном этапе своего развития славяно‑горицкая борьба не стремилась выдвигаться дальше идеи фольклорного действия и потому вполне умещалась в горицком образе. Однако теперь название перекочевало в архаизм, едва совпадающий с целями самой борьбы. Может быть, это прозвучит странным, но славяно‑горицкая борьба развивается в соответствии с определенными целевыми установками. Первое – отражение и развитие национальной состязательной культуры. В данном случае оба понятия едины. Только ортодоксальная подлинность должна влиять на развитие, а без потенциала развития любая сфера национальной культуры усыхает. Такова уж объективная реальность: бытие должно поспевать за сознанием. Кстати, ленинская трактовка «Бытие определяет сознание» годится только для первобытного стада. На примере тоталитарных государств можно учиться как раз обратному – идея определяет и государственный строй, и внутриобщественные отношения, и, соответственно, нормы жизни.
Второе – создание наиболее оптимальной технической схемы поединка, наивысшей результативности на уровне расчета. Почему именно расчета? Потому, что в подавляющем большинстве традиционных видов единоборства, практикуемых сейчас в мире, результативность строится лишь на индивидуальном мастерстве бойца, на его природных данных и на его практике боя. Сама же техническая схема данного вида бездарна. Она делает бойца то постоянно открытым под удары противника, взывая лишь к скорости его реакций, то малоподвижным из‑за усиленных стоек, то перегружает сложностью технических действий. Схема должна работать, и работать помимо личностных данных спортсмена. Славяно‑горицкая борьба в этом отношении – явление уникальное. Приходилось ли вам наблюдать единоборства, строго разделяющие свою техническую базу по типизации противника? Думаю, что нет. Во всех видах состязательного боя технические элементы, или, попросту говоря, приемы, одинаковы для любого противника. Но ведь с картечью на уток не ходят. То есть жизнь учит тому, что средства и способы ведения боя должны быть гибкими, должны соответствовать каждому отдельному случаю. В колчане у лучника стрелы имели до десяти различных наконечников: бронебойных, подкольчужных, подкожных и т. п. Бронебойной стрелой кожаный доспех не пробить, здесь нужно шило. Потому наш боец не станет растрачивать силу на удары, которые в данном случае противник способен удержать только благодаря своим физическим данным.
Третье – выведение системы на международный профессиональный ринг. Культивирование русских национальных традиций в ратоборчестве должно стать всемирным. Они того стоят. Не случайно славяно‑горицкая борьба уже вызвала бурный восторг в Японии благодаря телекомпании «Фудзи». На этом уровне сами собой снимаются многие проблемы. Например, наши псевдо‑«отечественники», называющие русским стилем типичное каратэ, никогда не пробьются сквозь заслон мирового идеологического тотализатора. Даже если им и удастся внушить, что их действо и есть русский стиль, то такой «стиль» будет всемирно признан заимствованием и не более того. Уже первый опыт всемирной пропаганды славяно‑горицкой борьбы показывает, что воспринимается она не благодаря какой‑то особой результативности и чудодейственности, этим как раз никого не удивишь, а именно благодаря отличительной самобытности как идеи, подхода и технических способов боя. Профессионально безыдейная, легко оспоримая система действий, построенная только на ура‑патриотизме или схоластических примитивизмах, резко снижает свой потенциал. Место под солнцем сейчас может иметь только монолитная система с принципиально новым подходом. Славяно‑горицкая борьба имеет не только абсолютную конкурентоспособность, но и притягательную новизну. Славяно‑горицкая борьба – это драка высочайшего профессионального класса, с выверенным схематизмом действий, с использованием познания рефлекторной природы движения.
Бытие и сознание. Техника боя и идея – их сочетание уравновешено могучим стимулом – результатом. Конечный результат определяет все. На Востоке подход несколько иной. Там прижился принцип До (путь), который результату отводит более скромную, второстепенную роль. Восток обожествляет способ, то есть путь следования. Именно путь в данном случае становится доминирующим началом, в конечном счете заменяя изначальную цель. Значит, если вы собрались в лес за грибами, в основе ваших устремлений… ношение корзины.
Техника боя может влиять на идею, сподобив ее своему придатку. Возьмите в руку саблю, и вам откроется, что суть удара здесь составляет режущий момент, то есть пронос руки с сокращением амплитуды движения. Как видим, идея следует из конструкции сабли как существующего факта. Оттого, например, трудно сочетать чужеродную стилистику борьбы, имеющую свое специфическое обоснование, с русской идеей. Об этом у нас речь пойдет в следующей главе. Бытие и сознание едины. Оно определяет другое. В данном случае речь идет ещё об одной идее, основание которой составила славяно‑горицкая борьба уже как существующий факт. Духотворчество – созидание активного мужского начала. Не секрет, что без борьбы как способа выживания, как нормы бытия мужчина деградирует. Точно так же, как в постоянной борьбе деградирует женщина. Конечно, практика состязательного боя и активная жизненная позиция вовсе не одно и то же. Однако трудно отрицать то влияние, которое оказывает модель поведения, сформированная борцовским залом на само сознание. Особенно если учесть, что нормой здесь является все‑таки не просто состязательность (по принципу восточного До), а достижение конкретного результата, то есть победы. Действия, не приводящие к результату, подобны бесплодию. Напомню, что восточная традиция в аналогичном случае стремится подвести человека через борцовскую практику к состоянию покоя и недеяния, то есть пассивности. Впрочем, я не собираюсь акцентировать преимущества славяно‑горицкой борьбы на выставлении недостатков иных систем. Это не метод. Сравнение мной используется лишь в качестве различимости. Кроме того, образ боевых искусств Востока по‑своему прекрасен. На каком‑то этапе нашей истории он оказал нам неоценимую услугу, зародив идею воинского духотворчества. Однако не будем все‑таки благословлять дуб на роль не будем все‑таки благословлять дуб на роль баобаба. Борьба – не только полигон для совершенствования телесных форм или для упражнений в назидательной философии. Это еще и способ заговорить тому мужскому Я, чей голос у многих и многих просто дистрофирован. И потому путь к смирению через борьбу все равно, что дорога к югу через Полярный круг.

Традиционный костюм бойца в славяно‑горицкой борьбе – славянская мужская расшитая рубаха. 
Сакральная символика вышивки, а также технология изготовления полотна и раскрой рубахи держится Национальным Клубом в секрете. 
Справа – легализованная символика славяно‑горицкой борьбы. 

Чисто выполняемая свиля создает иллюзию фатальной неуязвимости, ирреальности присутствия воина на площадке. 
Нельзя сказать, что славяно‑горицкая борьба создавалась на потребу дня, как сейчас почему‑то принято считать. Дескать, на Востоке есть, а мы что, хуже? Эта идея заедала многих, познавших каратэ в той или иной степени. Иные быстро перековались в «русский стиль», при этом так и не покинув пределов своих городских квартир и экзотических, восточных стоек. Перековались больше по убеждению, чем по технике, конечно. Убеждение вообще‑то сильная вещь. Есть здесь уже и свои отработанные штампы вроде утверждения «дед учил»! Если попросите аудиенции у деда, непременно скажет, что, дескать, помер уже. И концы в воду. Если бы дед знал, что «учил» почти классическому каратэ, перекрестился бы, наверно. Однако многие верят. Не все деды, впрочем, отошли в иной мир. Сейчас, почувствовав вкус к русской идее, возникает, словно тень, некий матерый «старичок» сталинской закваски. Правда, его никто не видел, говорит он устами своих молодых учеников, которые всех очень пугают фантастическим мастерством учителя. Страшно. Учитель, конечно, прошел школу спецотрядов НКВД. Если верить на слово, то, по общим подсчетам, сейчас орудует несколько матерых старичков, причем независимо друг от друга. Впрочем, я вовсе не хочу ставить под сомнение чьи‑то подлинные боевые заслуги и степень подготовленности. Единственное, что мне не понятно, почему ощепковские или спиридоновские оборонительные системы (оборонительные если исходить из их названия), построенные на модифицировании дзюдо и джиу‑джитсу, перекочевали в «русский стиль», что в них, собственно говоря, русского?
Таким образом, у нас создался некий общий фон, оттеняющий славяно‑горицкую борьбу. Пусть я кого‑то уже и разочаровал своим признанием в непричастности к «национальному заказу», но давайте разберемся, разве можно создать борьбу по заказу? Борьба всегда является олицетворением технической и идеологической практики народа. Практики, сверяемой со временем, а не с сиюминутными социальными прихотями. Можно создать стиль, вычленив его из уже сложившейся традиции. Но для этого нужно, как минимум, представлять себе эту традицию и не просто представлять, но быть специалистом, а главное – вообще обосновать целесообразность какого‑либо видоизменения ее. Значит, в любом случае нужно начинать с изучения. На период разложения отечественного каратэ на собственно каратэ и «русский стиль», на мой искушенный взгляд, в Советском Союзе было только два серьезных специалиста по теории и практике русского состязательного боя: Михаил Николаевич Лукашев и Борис Владимирович Горбунов. Несмотря на свои знания, ни один из них не создал ни свой собственный стиль, ни тем паче, борьбу.
Почему же на тогда еще пустом горизонте возникла славяно‑горицкая борьба? По двум причинам. Во‑первых, потому, что собранный за три года материал требовал постоянной практической реализации, практического воплощения, а во‑вторых, осознавая объективную невозможность повторения какой‑то одной, отдельно взятой школы, удалось выработать принципы соединения этого разнородного материала. Причем без ущерба изначальному облику. А это уже – стратегическая идея. Она позволяет сохранить весь экспедиционный материал, систему сделать более гибкой и жизнеспособной. Жизнеспособность зависит от развиваемости борьбы, то есть не только от постоянного пополнения ее новыми элементами, что само по себе уже невозможно при ортодоксальности, но и от изменения, при необходимости, стратеги ческой схемы. Так возник контур некоего всеобщего соединения без условной дробности на отдельные регионы и исторические периоды. И все же это было только началом процесса. Но какого! Объединенный русский стиль – лицо всей национальной культуры. При необходимости на его основе можно моделировать наиболее спортотизированный сплав, можно – сугубо боевой, можно – ритуальный.
Творческие задатки человека часто мешают ему спокойно жить. Ну, казалось бы, знай себе повторяй за кем‑то, следуй по проторенной дороге. Так нет же! Это я не про славяно‑горицкую. Взять хотя бы каратэ. Стиль Кумикан каратэ‑до. Интересный стиль, неординарный. Но не ищите его в Японии, там о таком не знают. Придумал Кумикан один мой хороший приятель. Стиль оказался, конечно же, «тайным», особым, иначе как объяснишь, что его на родине каратэ не практикуют? Да и таинства имеют свою притягательную силу, особенно среди молодежи. Она, как известно, отличается от всего остального человечества не только по признаку возраста, но и по отсутствию житейского опыта. Однако дело не пошло, забуксовало. Показательным здесь, на мой взгляд, является не авантюризм, а невостребованный творческий потенциал человека, воплотивший в восточный образ некоторые свои, совершенно не востребованные никем невосточные идеи. Творческий потенциал, модифицирующий чужеродную доктрину. Сколько ж еще таких новых «восточных» школ рождено на нашей творческой почве?! И разве это не форма истребления генофонда? Часто приходят в борцовский зал люди, давлеемые идеей не то исторической памяти, не то инстинктом действия. В нем – образ приема. Неученного, незнаемого, просто ощутимого, въевшегося. А посмотришь – старорусский «плечевой залом» или еще что‑нибудь известное. Сколько же эти «заломов», «накатов», «подсадов» ушли к неким «черным драконам» и сколько уйдет еще?
Однако все эти рассуждения остаются для многих не более чем пустым звуком при условии невообразимости появления самого материала. Борьба из ничего? Но так ли уж из ничего? Может быть, все‑таки информационная пустота принимается за отсутствие явления? По принципу: «Раз я об этом не слышал, значит, этого нет!» Подобное мнение выражает не более чем обыденное невежество. Представление об отечественном поборческом укладе можно составить, даже не прибегая к этнографическим экспедициям. Так сказать, не покидая пределов городских. Главное – приложить старание. Конечно, этого мало для практического воплощения. Но почву создать можно, а природу явления следует постигать во всех аспектах, в том числе и в литературных свидетельствах современников. Потому мы не станем отказываться от любой достоверной информации. Итак, посмотрим, что отразилось в печатных источниках.
VI век. Иордан: «Славяне превосходят германцев как телом, так и духом, сражаясь со звериной лютостью». Прокопий Кесарийский: «Они научились вести войну лучше, чем римляне, стали богаты, имеют золото и серебро, табуны коней и много оружия. Панцирей же они никогда не надевают, иные не носят ни хитонов, ни плащей, а одни только штаны, подтянутые широким поясом на бедрах, и в таком виде идут в сражение с врагом». Маврикий Стратег: «Они многочисленны, выносливы, легко переносят жар, холод, дождь, наготу, недостаток в пище. Сражаться со своими врагами они любят… внезапными атаками, хитростями, и днем и ночью изобретая много разнообразных способов. Они не признают военного строя, не способны сражаться в правильной битве…»
Весьма любопытно, не правда ли? Особенно сочетание сложившегося образа с последней фразой. Что ж это за бой, о котором идет речь, если не рукопашный? Ведь упоминание о нетрадиционности куда как красноречиво. Однако пойдем дальше.
X век. Радзивилловская летопись: «Есть у меня сын младший дома, если он выходил и с четырьмя драться, то с детства не было того, кто мог его хотя бы ударить. И попросил испытать его, узнав, есть ли большой и сильный бык. И нашелся бык, и раздразнили его раскаленным железом, и пустили быка на него, и уклонился он, схватив быка рукою за бок и оторвав мяса вместе со шкурою сколько рука могла взять».
XI век. Событие, происшедшее в 1095 году, когда в княжеских палатах Ольбег Ратиборч в поединке убивает половца Итларя. Событие, отраженное в былине «Алеша Поповичи и Идолище»:

Выдернул чингалище булатное,
Бросил в Алешу Поповича,
Алеша на то‑то верток был –
Не мог Тугарин попасть в него.

Возвращусь ко внешнему облику праславянских воинов. Если тело не защищает себя доспехом, значит, оно защищается с помощью увертливости, прекрасной реакции на удар или летящий предмет. Что и подтверждается приведенными выше примерами.
Древнейшая «Русская Правда» 1015‑1016 годов – весьма показательный документ с точки зрения проблематики регулируемых ею вопросов. Писалась она в Новгороде, и складывается такое впечатление, что там царил полный беспредел. Хотя бы и не можем расценить «Русскую Правду» как рукописный памятник поборческого дела, но даже беглого взгляда здесь достаточно, чтобы обнаружить – драка была повседневной нормой. Дерутся даже на пирах «чашами и турьими рогами», калечат друг друга оружием и без него. Но самое вопиющее не в этом, а в том, что безо всяких правил. Причем в качестве какого‑то особо показательного хулиганства выделяется выдергивание бороды и усов. Есть в этом свой хулиганский шик.
Другой край славянской земли – Южная Балтика и Полабия (см. карту), отторгнутые почему‑то нашей памятью. Показательно этническое и социальное сходство западных славян с сопредельными франкскими племенами. «Правда Англов и Варинов». Общественные нравы, воплощенные в закон. «Правда» имеет в виду не славянизированных варягов. Известно, что поселения варягов уже с VI века начинают проникать все дальше на запад, к Рейну. Они соединяются с этнической средой германцев, составляя племенную смесь, называемую тюрингами. И хотя юрисдикция «Правды» направлена «по ту сторону» Лабы, она проливает свет на обычное право собственно славянорусов.
Кто убьет благородного, платит 600 солидов.
Кто убьет свободного человека, платит 200 солидов.
В обоих случаях, если обвиняемый не признает вины, должен принести присягу с 12 присяжными или принять поединок – как решит тот, кого касается дело.
За голову убитого на воровстве не платится; если же ближайший родственник заявит, что он убит невинно, то родственник должен невинность убитого доказать поединком…
Кто поработит свободного человека, платит 10 солидов, за благородного – 30; если же не признает вины, то должен присягнуть с 12 присяжными или же решить спор поединком.
Кто ночью подожжет дом другого… если будет отрицать вину… то должен решить дело поединком.
Если будет донесено, что жена мужа отравила или умертвила, ближайший ее родственник должен доказать ее невинность поединком.
В исках за воровство и раны от двух солидов до самой большой суммы разбираются поединками. И так далее.
По‑видимому, владеть или не владеть техникой индивидуального боя – дело уже не личное. Общественная мораль выдвигает эту норму как способ регулирования общественных отношений. Напомню, что в России судные поединки просуществовали до Петра I. В дальнейшем их заменила дуэль. Что же касается «Правды Англов и Варинов», процитирую одну показательную строку из комментария: «Примечательно также, что спорные вопросы чаще всего разрешаются поединками. Восточные авторы такой обычай находят у русов». (Из «Правды Англов и Варинов или Тюрингов» в сборнике «Откуда есть пошла Русская земля». Ч. П. М., Молодая гвардия, 1986, с.591.) Стало быть, вполне по теме наших рассуждении.
На долю христианских хронистов выпала немалая часть исторических свидетельств славянского бытия. Конечно, следует учитывать, что в них отразился авторский взгляд. Иногда наивный, как наивно бывает мнение постороннего наблюдателя, к тому же еще не очень посвященного в дела, им подсмотренные. Взгляд этот иногда может быть предвзятым, особенно в идеологических вопросах. И все‑таки свидетельства – это зеркало эпохи. Однако, красноречием владели не только на Западе. Вот восточные высказывания в копилку формируемого здесь мнения о ратоборческом потенциале славянорусов.
Ибн‑Мискавейх о походе русов в Бердаа в 934‑944 годах. «…Пять людей русов собрались в одном из садов Бердаа. Среди них был безбородый юноша, чистый лицом, сын одного из их начальников, а с ними – несколько женщин‑пленниц. Узнав об их присутствии, мусульмане окружили сад. Собралось большое число Дейлемитов и других, чтобы сразиться с этими пятью людьми. Они старались получить хотя бы одного пленного из них, но не было к нему доступа, ибо не сдавался ни один из них. И до тех пор не могли они быть убиты, пока не убивали в несколько раз большее число мусульман. Безбородый юноша был последним, оставшимся в живых. Когда он заметил, что будет взят в плен, он влез на дерево, которое было близко от него, и наносил сам себе удары кинжалом своим в смертельные места до тех пор, пока не упал мертвым». «Народ этот могущественный, телосложение у них крупное, мужество большое, не знают они бегства… В обычае у них, чтобы всякий носил оружие».
Но все это уже – предание старины глубокой. Возможно, на таком фоне ближайшая история покажется нам совершенно бесцветной, пустой на примеры. Речь ведь идет не о ратном подвиге или о полководческом таланте, а, о всего лишь, о причастности к идее рукопашного боя. Однако история последних нескольких веков вполне конкретна. Она не только говорит о нравах и способностях современников, ее интересует и житейская деталь.
Барон Зигмунд фон Гербсрштайн дважды посетил Русь в первой половине XVI века в качестве посла германского императора при московском дворе. Свои впечатления барон воплотил в книге «Записки о московских делах», являющейся ценнейшим источником сведений по русской истории: «…Начинают они борьбу кулаками, а вскоре без разбору и с великой яростью бьют ногами по лицу, шее, груди, животу и детородным частям, и вообще каким только можно способом они поражают других, состязаясь взаимно в победе, так, что часто их уносят оттуда бездыханными…»
Веком спустя Россия приковала интерес польского путешественника Адама Олеария. Его рука оставила нам не только путевые заметки, но и интереснейшие гравюры. Наиболее известная из них – «Скоморохи». На рисунке представлен фрагмент гравюры. Кругом выделены фигурки, составляющие сцену кулачного боя. В застывшем порыве бойца легко угадывается оборонительное движение от удара в голову.
XVIII век. Прусский дворянин Фридрих‑Вильгельм Берхгольц: «Бойцы, когда бьют разом и руками и ногами, готовы, кажется, съесть один другого, так свирепо выражение их лиц; а все‑таки остаются лучшими друзьями, когда дело кончено, …на кулачках… они наносили друг другу жестокие удары, не обращая внимания, куда били их огромные кулаки или толкали ноги и колена. Эта игра одна из любимейших у русских, которые в ней чрезвычайно искусны».
Думаю, мало кто реагирует на фразу «…не обращая внимания, куда били их огромные кулаки или толкали ноги…». Защита как таковая вроде бы отсутствует в действиях бойцов. Давайте запомним мнение Берхгольца и вернемся к нему при анализе стилевого единства русской состязательной традиции.
Петровское реформаторство, несмотря на возможные блага для России, вовсе не способствовало развитию национальной культуры, созиданию национальной идеи и национального духа. Вместе с тем как следствие петровской политики открываются широкие горизонты для практики международных состязательных поединков. Русские бойцы сталкиваются с английским боксом и с популярным в то время немецким рукопашным боем, получившим широкую огласку еще в средние века.
С января 1725 года благодаря стараниям английского фехтовальщика Джеймса Фигга реформированный кулачный бой попадает под блистающие своды лондонского Амфитеатра в Бэа Гарден. Новый вид состязания, унаследовавший систему передвижений и тактические приемы из фехтования, скоро стал национальным достоянием Англии. Познакомился с ним воочию и Петр I. О знаменитой встрече петровского матроса (по другой версии – гренадера) с шотландским наттером (боец, специализи рующийся на ударах головой), чемпионом Британии, писано много. Стало ходким и петровское выражение, увенчавшее тот бой: «Нет такого английского лба, на который не нашёлся бы русский кулак!» Однако мне особо показательным представляется здесь само действие. Русский боец уклоняется от «коронного» прямого головой в корпус, и сразу после этого опускает свой кулак на загривок шотландцу. Вспоминаются уже знакомые нам слова былины: «Алеша на то‑то верток был…» Как оказалось, верток был не только один он. Более того, увертливость характеризует традицию, стилевую особенность. Вспомним того же киевского бойца из Радзивилловской летописи. А уж у него‑то «испытание быком» – всего‑навсего тренировка перед боем. Это уже потом он «удавил печенежина в руках…».
Поездили и английские боксеры в Россию, правда, недолго. Уже в XIX веке среди англичан сложилось представление о русском бое «на кулачках» как о чем‑то изуверском, недостойном «их чести». Впрочем, далеко не все придерживались именно такой трактовки, хотя честь английского кулака действительно подверглась реальной угрозе. О стычках с немцами пока достоверно неизвестно ничего, кроме упоминания о сходках на кулачные бои в немецкую слободу.
Читатель, вероятно, обратил внимание на то, что в подборке исторических упоминаний я не делаю разделения на борьбу и кулачный бой. Это еще одна особенность славяно‑горицкой борьбы. Когда‑то наиболее эффективным воплощением русского состязательного склада стал охотницкий бой. Его ограничивали только две установки: до первой крови и лежачего не бить. Все остальное, если того требует необходимость, можно. А уж удавишь ли ты противника, выбьешь ли из него дух оземь, или забьешь его руками – дело твое. Разумеется, если в профессиональной практике бойца кулачный бой и борьба взаимодействуют, не только не мешая друг Другу, а наоборот, дополняя, то это только на пользу. Произошло название не от охоты, а от «оходчих» людей – профессиональных, закладных бойцов. А заклады на эти бои бывали немалые. Помните у М.Ю.Лермонтова:

…Как сходилися, собиралися
Удалые бойцы московские
На Москву‑реку, на кулачный бой,
Разгуляться для праздника, потешиться.
И приехал царь со дружиною,
Со боярами и опричниками,
И велел растянуть цепь серебряную,
Чистым золотом в кольцах спаянную.
Оцепили место в 25 сажен,
Для охотницкого бою одиночного…

А вот еще упоминание, на этот раз из былины о Кострюке:

Али нет у тебя во каменной Москве
Что бойцов‑молодцов, охотничков,
С кем было бы мне поведаться…

Кулачный бой. С рисунка Васнецова. 
Художник допускает неточность, остовляя головы бойцов покрытыми. Здесь отсутствует основной элемент вызова – брошенная противнику шапка. 
В начале книги упоминалось о возможности опознать стиль, не прибегая к этнографическим экспедициям. В целях общего представления, не более. Былина. Можно ли считать ее историческим источником? С одной стороны, она – продукт поэтического творчества, а стало быть, может преувеличивать и приукрашать. Но с другой стороны, былина имеет рациональную достоверность, и, как правило, все былины отражают реальные исторические события. И все же дело даже не в этом. А в том, что герои, помимо своей полуфантастической сущности, имеют и набор чисто человеческих качеств и достоинств. Иначе в подлинность героев просто перестали бы верить. На «человеческом» плане персонажей тоже иногда случаются подвиги или уж, по меньшей мере, события, влияющие на сюжет. И вот здесь‑то очень любопытным представляется психологическое обоснование действий героев. Например:

Пнул ногой двери железные, –
Поломал засовы крепкие… (Вольга)

Хороший удар, не правда ли? А зачем было бить ногой по железным дверям, если в этот момент, судя по сюжету, богатырь весь увешан оружием, имеет даже тяжелую палицу? Может, чтобы подчеркнуть его чисто богатырские качества? Поставьте себя на место автора. Неужели так нужно охарактеризовать эти качества? Не показательнее ли, чтобы он просто пальцем ткнул или плечиком повел? Значит, в ударе ногой заключена своя убедительная рациональность, в данном случае вовсе не заимствованная из жанрового приукрашения, что вполне подтверждается исторической практикой использования ударов ногами в русском кулачном бою. Другой пример, на который тоже почти никто не обращает внимания:

Разгорячилось у его да ретиво сердцо,
Расходилисе у него могучий плечики,
Размахалисе у него да белы ручушки.

(Новогородский цикл о Василии Буслаеве.)
Почему, когда речь идет о кулачном бое, народная традиция всегда говорит о «хождении» плеч? Метафора? Но ведь не может же она быть полностью лишенной основания. Былина копирует образ, а не создает неузнаваемость, в которую народ просто не поверит. Да и «махнуть рукой» без хода плеча механически невозможно. И как тут не вспомнить традиционную русскую рукопашку. А «рукопашный» дословно означает «бой размахиванием руками» (ссылаюсь на Большой советский этимологический словарь). Вот вам и стиль, причем вполне понятный уже по былинной строке.
Помимо стилевых особенностей действия, существовала еще и поведенческая традиция. Она архаична по своей сути, а в основе ее – показ внешнего достоинства бойца.

Потом стал‑то я их ведь отталкивать,
Стал отталкивать да кулаком грозить.
Положил тут их я ведь до тысячи…

(Вольга и Микула Селянинович.)

Как ударил его в плечи богатырские
Да и раз, другой да во третиих.

(Илья Муромец в ссоре с книзем Владимиром.)
1975 год. Город Гозельск, районная газета: «В борьбе перво‑наперво спрашивали: „Держишь?“ И если отвечали: „Держу!“, наносили такой удар по плечам, что многие, не устояв, валились с ног».
1986 год. Город Владимир. «Среди упоминаний о борьбе обращает на себя внимание тот факт, что борцы перед поединком долго „охаживают“ друг друга, стремясь обнаружить, ко всеобщему мнению, что противник нетвердо стоит на ногах. Для этого применяются неожиданные и резкие удары плечом в грудь».
1987 год. Москва. «Поединок на посольском дворе начинался непременно с подношения чары „зелена вина“, действие которой распространялось, главным образом, на ноги поединщика, после чего поединщик должен был удержать „заплечно обласканьице“ – удар или мощнейший толчок противника – и при этом устоять на ногах». (Указанные даты – хронология сбора материала.)

Вот и вышло тебе испытаньице,
Не отцово заплечно ласканьице,
А идти тебе, сын, в Вологодчину,
Защищать неотцовскую отчину.

(П.Усищев. «Былины».)
Подобная традиция напоминает мне святославское «иду на вы!».
Есть былины, в которых борцовский поединой лежит в основе самого сюжета. Например, былина Пудожского края «Про Рахту Рогнозерского», записанная от Н. В. Кигачева. К сожалению, сборник, с которым мне пришлось работать, воспроизводит ее не всю, и, возможно, опущены подробности, которые крайне важны для специалиста:

И говорит он князю московскому:
«Уж ты ладь мне, князь, поединщика,
Чтобы мог он со мной справиться;
А не дашь мне поединщика,
Так вашу ли каменну Москву я огнем сожгу».
И много тут находилось удалых добрых молодцов,
Борцов сильных матерых.
Всех поборол борец неверный,
А других и насмерть валил…
И говорит тут гонец московский:
«Держите его сутки голодного,
Голодного и холодного,
А потом спускайте на бореньице,
А со неверным на состязаньице».

(Это описание особо ценно, ибо указывает на метод подготовки к состязанию. Безусловно, речь идет о традициях русского Севера. Так былина помогла расширить географию русской борцовской подготовки.) 

И захватил он борца за могучи плечи
И смял его в кучу.

(Столь скупое, поверхностное описание самого боя вызвано, вероятно, тем обстоятельством, о котором, я писал выше.) 
Таким образом, у нас складывается еще один исторический фон славяно‑горицкой борьбы. На этот раз – ее почва.
На вторых Виноградовских чтениях в Академии педагогических наук в 1989 году я делал доклад по результатам своих экспедиций. В перерыве заседания мы разговорились с известным специалистом в области народных игр Григорьевым.
– Вероятно, нет ничего удивительного в том, – говорил мой собеседник, – что в образе народной игры воплотились черты ратного состязания. Взять, к примеру, «бабки». Свинцовая бита в прошлом – метательное оружие, известное с незапамятных времен. Примерно то же самое, что у древнегреческих пехотинцев диск. Уж будьте уверены, за точностью броска здесь скрывается нечто большое, чем просто забава.
В народной игре тогда я искал ответ на вопрос, тяготивший меня после нескольких экспедиций. Все отчетливее проявлялась идея отсутствия в отечественных традициях системности подготовки бойцов. Почему при почти поголовном вовлечении мужского населения (разумеется, низших социальных слоев) дореволюционной России в ту или иную форму народного состязания полностью отсутствует такое звено, как специальное обучение, то есть школа? Вероятно, особую, тренировочную роль в подготовке будущих борцов и мастеров кулачного схода играла детская забава – народная игра. Чтобы уклониться от летящего в вас «чингалища булатного», нужно все свое детство побегать от закатанных товарищами снежков, да покачаться, стоя ногами на качелях, учась распределять движение от пяток до плеч, да поездить, не падая, с горы на ногах по ледяной дорожке, да побегать в валенках по льду, когда разъезжаются ноги, да набегаться в «салки‑пятнашки», уклоняясь от пытающегося тебя достать товарища, да… Впрочем, разве все перечислишь? Дворовая игра и спорт, по сути, одно и то же. Технике же самого боя научиться – дело несложное. Особенно если состязания мастеров проходят с детства у тебя на глазах. А уж все остальное – практика.

Навык, приобретенный в детских играх и забавах, принесет неоцинимую пользу будущим борцам и мастерам кулачного схода. 

Будем считать, что вступительное слово к славяно‑горицкой борьбе сказано. И все‑таки, неразрешенные вопросы остаются всегда. Может, и не нужно стремиться сразу расставить все точки над «и», особенно если учесть, что развитие интеллекта связано с поиском ответа, а вовсе не с самим ответом. Однако, прежде чем перевести разговор уже на основы славяно‑горицкой борьбы, постараюсь не обойти вниманием наиболее типичные суждения, связанные с появлением русского стиля.
Запомнилось мне одно письмо, пришедшее в адрес журнала «Спортивная жизнь России». В нем отразилась гневная реакция читателя на попытку развеять ореол непогрешимости восточных единоборств. Любое мнение следует уважать. Это из области культуры дискуссий. Тем более полезно поговорить о суждении, встречающемся довольно часто. Помниться, автор писал: где же было это мнимое русское рукопашное мастерство, если так легко залегла Русь на два столетия под Золотую Орду, да и потом складывала свои знамена перед японцами при Порт‑Артуре и Цусиме? Что ж, видно, не всегда сражения можно выиграть лишь с помощью рукопашного боя. Да и с японцами как‑то не очень гладко получается, иначе чего ж они бежали с Халхин‑Гола? А куда девалось их самурайство со всевозможными каратэ‑до, кю– до, кобу‑до, кен‑до и прочим при сдаче в плен миллионной Квантунской армии? Как видите, это не способ выяснения достоверности искусства индивидуального боя. Насчет ордынского ига автор тоже поспешил высказаться, тут он, что называется, наступил на горло собственной песне. Известно, что в 1395 году после разгрома Тохтамыша Великим Тимуром последний ворвался на территорию Руси, но подошедшим к Коломне русским полкам открытого боя не дал и очень быстро ретировался восвояси, спокойно взяв Китай и Индию. Жаль, что Китаю не помогли «боевые искусства Шаолиня», надолго не помогли.
Часто задают вопрос: «В чем принципиальные различия славяно‑горицкой борьбы и восточных единоборств?» Прежде всего, конечно, в том, что каждое их этих явлений отражает традиционную культуру. Впрочем, односложного ответа здесь быть не может. Разница отразилась уже в самой идее, дальше этому посвящена целая глава. Можно бы считать, что восточна модель оптимальная для всех. Однако это все‑таки суждение дилетанта. Даже если он чемпион. Суждение характеризует уровень разви тия, а точнее – замкнутости сознания. Сознание, как известно, связано с бытием, видать, бытие замкнулось на восточной модели.
Славяно‑горицкая борьба скроена, что называется, по европейцу, по себе. Профессионал, конечно, должен быть универсалом, то есть иметь запас двигательных возможностей в любой модели движения. И вместе с тем именно профессионала характеризует дотошный и скрупулезный подбор всех деталей боя для создания оптимального решения. Начиная с инструментария, тактической схемы и заканчивая особенностями одежды. Вспомните, как, например, подбирают себе ракетку профессионалы Большого тенниса. А дилетант на корт выйдет хоть со сковородкой, ему все равно непонятно, чем отличается «Шлезингер» от «Пионера».
Хочу обратить ваше внимание на то, что Восток благодаря своей неоднородности оставляет право каждому своему народу иметь собственный эквивалент рукопашного поединка. Порой они почти неразличимы, и все‑таки корейцы предпочитают таекван‑до, вьетнамцы – вьетводао, японцы – каратэ… и только европейцу все равно. Не странно ли?
Принято считать, что единоборства соединяются с процессом духовного воспитания человека. Это теоретически. Сказать по правде, за двадцать лет тесного знакомства с восточными единоборствами, мне ни разу не встретился воспитанный ими соотечественник. Псевдобуддийское монашество души первых лет освоения техники боя я в расчет не беру. Зато восточные единоборства создали у нас целую армию рэкетиров, налетчиков и бойцов мафиозных кланов. И это факт. Действительно, трудно представить, чтобы постоянная практика поединка в режиме концентрации, развитие навыка уничтожать – а навык всегда стремится к реализации – являлись способом воспитания недеяния. На мой взгляд, говоря о воспитательном факторе восточных единоборств, мы в большей степени выдаем желаемое за действительное.
В боевую систему человек должен приходить уже воспитанным. Перекраивать его бывает поздно. И здесь действуют не законы единоборств, а законы психологии. Более того, часто именно занятия единоборствами вытаскивают из человека его худшие качества: жестокость, эгоцентризм, беспощадность к окружающим в большом и малом, высокомерие. Все потуги морали бесполезны, ибо для большинства занимающихся главным фактором является техника боя, а идеология – всего лишь экзотический довесок вроде шелкового кимоно с драконами. Так в чем же выход? С Востоком все ясно – там боевые единоборства являются неким воплощением религиозной идеи. Как сказал один мой знакомый: «Бразилец играет в футбол не потому, что ему нравится эта игра, а потому, что он бразилец». Примерно то же самое и с Востоком. А что же мы? Но ведь и в России кулачный сход был испокон веку самым массовым народным увлечением. И уж будьте уверены, не безыдейным побоищем, разлагающим народные массы. Значит, он был одухотворен идеей. Настолько веской, что существовал, невзирая на запреты (например, царский Указ 1648 года).
Смею предположить, что такая массовая потребность нашей молодежи к единоборствам, к бою ради боя вызвана невостребованным историческим задатком. Ибо прежде на Руси в бойцы рядилось все мужское население. С воспитательной же ролью кулачного боя читатель познакомился в главе «Единая в трех лицах». Это лишь одна из граней. И все‑таки не будем переоценивать. Созерцательная философия, воспитание словом малоприсуще европейцу. Воспитание действием – вот основа отечественной морали. Много говорит тот, в ком практический опыт подменен теоретической схемой. Материал построения жизненной модели для него – слово. Практики мыслят действием. Безусловно, что истина на стыке этих подходов, да и сами по себе они – всего лишь различные способы отражения истины. Однако, славяно‑горицкая борьба призывает к действию, то есть к практике боя, оставляя за практикой решающее слово в выборе стратегической схемы развития, тактической модели боя или отдельно взятых технических элементов. А практика, как известно – критерий развития. И вот здесь‑то главный ответ на проблему регуляции поведения бойца. Развитие.

Славяно‑горицкая борьба так стремительно развивается, что мы не боимся недоучек‑самозванцев, использующих нашу вывеску, чтобы сделать себе имя на чужой славе. Не боимся обогащать своей техникой потенциальных соперников. Все то, что открыто напоказ, – это вчерашний день славяно‑горицкой борьбы, ее тень. Быть мастером славяно‑горицкой борьбы вне Национального клуба – невозможно. Национальный клуб – живой механизм, имеющий целую плеяду бойцов, внедренных в целевые программы борьбы своего, отдельно взятого направления. Только мастера клуба имеют информацию и навык соединения этих целевых программ. Аналитический центр клуба способен мгновенно перекодировать программы в том случае, если они окажутся раскрытыми или просто перестанут приносить победные результаты. От того, как замечают наши постоянные наблюдатели, внешний стиль славяно‑горицкой борьбы изменяется примерно один раз в полгода. Изменения связаны с постоянным совершенствованием системы. А если учесть, что потенциал здесь составляют пять видов русской борьбы, три направления кулачного боя да еще стилевые модели, как‑то: казачий стиль, северорусский и другие, то при создании стратегической программы есть на чем разгуляться.
Развитие позволяет не только свести на нет все попытки случайных людей использовать технику славяно‑горицкой борьбы, но также и обезопасить клуб от людей корыстных. Даже благородные цели охраны жизни близких людей не могут являться основанием для овладения, например, «Трояновым огнем». Новые раскрытые энергии просят взрыва. В чьих руках окажется этот детонатор?

«Лежачего не бить!»

У каждого народа свой исторический путь. Удивительно простая истина, очевидная как божий день, уже потому, что ведь само понятие «народ» и отражает систему различий Человеческой общности. Систему различий… Впрочем, жизненная среда человека постоянно приводит народы к некоему всеобщему сходству. Складывается убеждение, что существует единая интеллектуальная среда, связанная не столько с перенесением информации из одного очага культуры в другой, сколько с объективностью развития сознания. Однако, несмотря на это, трудно отрицать тот факт, что жизнеспособность народа пропорциональна степени его независимости: интеллектуальной, духовной, физической, политической и прочей. Отсюда вывод: чем ощутимее в человеке связь с национальной культурой, тем он жизнеспособнее.
Легкая же вживляемость в иную жизненную среду, подчинение ей, эклектичность бытия могли бы, конечно, сойти за свойство сильного начала – адаптацию, если бы не отражали всего‑навсего отсутствие сил противодействия. Здоровое начало, как известно, легко отторгает чужеродное либо подчиняет его себе, набору своих жизненных программ. Само же оно не растворяется в этом чужеродном. Не буду говорить отвлеченно – вот показательный пример: боевые искусства. Как бы не стремились наши распознаватели восточной мудрости усмотреть связь отечественных состязательных традиций с у‑шу, прикрываясь вульгарным примитивизмом типа «руки‑ноги у всех одинаковы», связь здесь – не более чем иллюзия. Можно смотреть и шире – восточная боевая культура стала интернациональной. Однако не нужно обладать особыми аналитическими способностями, чтобы понять – восточная боевая культура всегда только восточная и никак не въезжает в рамки некоего общечеловеческого критерия.
Апологеты чужих достоинств любят отождествлять Россию с предметом своих страстей. С церковного амвона ее нет‑нет да повеличают вторым Израилем, в полусектанских школах у‑шу – вторым Шаолинем… А может, сами пристрастия не позволяют различить то первое, что делает Россию Россией? Поговорим о боевых искусствах и начнем от печки, с самой идеи, или, как принято считать на Востоке, с духовного начала.
Итак, практически вся состязательная культура Востока подчинена принципу у‑вэй, то есть недеянию. Принцип этот не только умозрителен, философски отвлечен от самого действа, но лежит в основе психической и физической саморегуляции. Он как бы воплощен в ткань единоборства, составляя ее основу. По мнению восточной философии, «недеяние» есть истинная природа человека, освобождающая его от агрессивных страстей, создающая равновесие между микромиром человека и микромиром – космическим Началом.
Однако обратимся за разъяснением к самой Природе. Что такое агрессия в Природе? – Норма поведения. Взять, к примеру, священную идею создания потомства, продолжения жизни. Именно агрессивность выявляет способность молодого самца вести бой за самку, агрессивность, вызов поединщика на брачный турнир, в конечном счете предваряет и сам бой, и победу, и право на потомство. Идея обороны здесь кажется нелепой. Более того, именно отсутствие агрессии, выражаемое специфической позой животных, и является регулирующей нормой в данном поединке. Насмерть не дерутся. Прижмите хвост, наклоните голову, и вас оставят в покое. Правда, бой вами будет проигран.
Другой пример – защита территории. Поведение хозяина опосредовано агрессивностью, защищается пришелец. Иначе как еще вы покажете свое изначальное право на данную землю? В этой ситуации часто никакого боя вообще не происходит. поскольку пришельцу достаточно только узнать, что территория занята. Может быть, защищается самка, закрывая свой выводок от вероломного хищника? Давайте будет точны в определениях, ее действия всегда агрессивны, напористы, защищаться здесь бесполезно уже и потому, что разница видов, представленных боем животных, не позволяет одному из них составить реальную угрозу другому – курица и коршун. Стало быть, единственный шанс – напугать. Отсюда и агрессия. Это – инстинкт самосохранения.
А разве инстинкт насыщения, то есть продления жизни, не использует агрессию, посягательство на чье‑то существование? И как это восточная философия упустила из виду столь естественную поведенческую норму? Не будет грехом обозначить агрессию как продукт и свойство эволюции. Например, агрессивный окрас «не тронь меня», свойственный некоторым ядовитым животным и растениям. Трудно наступить на пылающего всеми цветами радуги, очень ядовитого кораллового аспида. Стало быть, агрессия здесь еще и гуманна, поскольку дает вам реальный шанс сохранить себе жизнь. Куда менее гуманен так называемый оборонительный окрас, камуфляж, позволяющий незамеченным подкрадываться к жертве. Вот тебе и «обороннтельство» – скажут читатели и будут правы. Камуфляж весьма условно можно считать защитной функцией, ибо служит он по большей части для охоты. Не случайно и заимствование его человеком у Природы для использования как специальной атрибутики в особых подразделениях боевого назначения.
Так почему же в сознании человека агрессия соединилась с идеей разрушения, хаоса и беспредела? Вероятно, потому, что агрессия, порожденная человеческим разумом, во многом отличается от природных норм и часто не имеет ни нравственного, ни даже логического оправдания. Мудрецы не усматривают разницы между одним и другим, наделяя природную норму чисто человеческими страстями и качествами. Как тут не вспомнить буддийскую идеологию. Нельзя поедать животных, питайся за счет растений! Но разве посягательство на жизнь растения, отнимание у него плода или даже просто хождение по траве не является по сути агрессией? Получается, что против одного сопредельного мира, мира животных, воевать нельзя, а другой сопредельный с человеком мир – мир растений – в расчет вообще не идет. Вот тебе и философия! Точно так же не усматривает она и отсутствие принципа жестокости в Природе, и уж тем паче отсутствие этого принципа у агрессора. Однако агрессивные свойства, как правило, отражают сильное начало, тогда как жестокость – свойство исключительно начала слабого. И здесь все достаточно ясно. У сильного нет нужды в изощренном способе уничтожения или подчинения слабого. Сильный и так сильный и потому имеет естественное преимущество.
Другое дело – слабый. Если ему и выпало счастье оказаться в тактическом преимуществе перед сильным, то использовать этот шанс нужно с максимальным эффектом, иначе слабый просто обречен. Таким образом, восточная мораль вполне допускает жесточайшее уничтожение противника в восточных единоборствах, добивание поверженного самыми изуверскими способами, например, выдавливанием глаз или вырыванием детородных частей тела. Причем это почему‑то не влияет на принципы духовной гармонии и идеи у‑вэй – «недеяния». Не странно ли? Однако ничего странного нет. Культ слабого начала, «недеяния» последователен во всем. Взять для наглядности христианское миролюбие, доказывающее правоту кроткостью и смирением. Реки крови текут из‑за такого «недеяния», достаточно вспомнить изуверства инквизиции или русский церковный раскол, при котором староверов заживо сжигали целыми деревнями. И при всем при том палачи нисколько не сомневались в праведности своих действий. То есть эти действия оправдывала природа данного культа.
Может, используя общепринятый термин «агрессия», мы не совсем точны. Действия эти скорее характеризуются более нейтральным понятием «нападение». В Природе они всегда оправданы. В Природе не существует понятий «обогащение», «зависть», «жестокость», и потому нападение лишено этих мотивов. Животные не убивают зря. Инстинкт насыщения – самый кровавый стимул агрессии в Природе, но ведь его можно оправдать. Что же касается состязательной культуры, то языческое самосознание отводит больше достоинства агрессии. Нападение требует куда большего мужества и умения, чем оборона. Да и вряд ли можно возводить в ранг ратного достоинства только использование ошибок нападающего. Сомнительная мораль! Такая победа дается не только малыми силами, но также малой доблестью и честью. И потому культ айкидо, характерный для эпохи воинов‑хитрых, а не воинов‑смелых, в Древней Спарте, Фракии, Скандинавии и Руси просто подняли бы на смех.
Отечественную состязательную культуру, издревле приравненную к скоморошеству, церковь, мягко говоря, не жаловала. Скоморошество считалось языческим наследием. Борьба церкви с народными игрищами велась с самого начала тысячелетней истории русского православия. Вот свидетельство документа «Поучение о казнях божьих», появившегося вскоре после официального принятия христианства на Руси:
«Но этими и иными способами вводит в обман дьявол, всякими хитростями отвращая нас от бога, трубами и скоморохами, гуслями и русалиями. Видим ведь игрища утоптанные, с такими толпами людей на них, что они давят друг друга, являя зрелище бесом задуманного действа, а церкви стоят пусты».
Новый этап борьбы с массовой культурой ознаменовал Стоглавый собор 1551 года. Однако ни тогдашний тиран на российском престоле Иван IV, ни сам народ не внял церковному злопыхательству. Церковь не унималась. Бывший митрополит Иосиф направил царю послание: «Бога ради, государь, вели их извести, кое бы их не было в твоем царстве, се тебе, государю, в великое спасение, аще бесовская игра их не будет». Однако роковым годом для народной культуры явился 1648 год. Указом царя Алексея Михайловича под угрозой батогов и «насильственной смерти» запрещалось плясать, петь песни, рассказывать сказки, играть на музыкальных инструментах, устраивать кулачные бои, качаться на качелях и еще много‑много всего. Что ж, уже хотя бы в том, что в русскую состязательную культуру не проникла церковная идеология, можно усмотреть благое начало. Конечно, антагонизм между религией и ратоборчеством не позволял ему развиваться так, как это было на Востоке. Однако в отечественную состязательную культуру и не внедряется идеология слабого начала, «недеяние». Оттого культура эта архаична и организована принципами действительного Естества. Например, традиция не бить лежачего, а также и присевшего противника идет от регуляции агрессивного поведения при помощи позы подчинения, то есть отказа от боя. Именно отказом от боя и являются выше названные позы в русском кулачном бою.
Однако разница между восточной состязательной культурой и традициями отечественных ратоборств не ограничивается лишь принципом у‑вэй. Куда как ни самой главной отличительной чертой Востока является принцип концентрации. Для боевых искусств это понятие воплощено в стойке, жестком, концентрированном ударе, циркуляции энергии (или «ки» – по‑японски) в заданную точку тела и т. п. Уже без такого скромного перечисления невозможно представить себе восточные единоборства.
Однако у любого явления есть основа, его порождающая. Если бесспорно существование национального самосознания, то весьма логично и существование некоего национального подсознания, накапливающего влияние природных, климатических, исторических и прочих факторов на культурный строй того или иного народа. Восток особо тонко относится к культу Луны. Для него Луна – основное сакральное начало. А Луна – это отражение, противодействие более мощному началу – Солнцу. И наоборот, древние европейские цивилизации поклонялись Солнцу. У славян, например, луна вообще не выражена божественным началом, тогда как Солнце в различных своих ипостасях отражено образами сразу четырех богов!
И.Красильников выдвинул идею влияния лунного фактора на развитие этнокультур Востока. Безусловно, что в Южных широтах Солнце ассоциируется у человека с жарой, засухой, неурожаем. Тогда как Луна – это теплые муссоны, душеспасительная ночная прохлада, да и, кроме того, некий генератор отдельных биотоков психической энергии. Не случайно она так возбуждает поэтическое творчество. То, что эти два культа антагонистичны, не вызывает никакого сомнения. Характерно, что и более поздняя религиозная идея Востока наложилась на культ Луны. Так, у североевропейских огнепоклонников не поощрялся прием пищи после захода солнца. Идея здесь проста: человек, как некая батарея, накапливает кванты лучистой энергии Солнца, используя их в своих жизненных процессах, например, для преобразования в биохимические реакции метаболизма. При отсутствии Солнца поглощается резерв. Ну а обработка пищи требует очень мощных энергетических затрат. Обратное мы видим на Востоке. Во время великого поста месяца рамазан не разрешается принимать пищу и пить воду до захода солнца. Зато потом – пожалуйста! Согласно той же восточной философии, в природе существуют два начала: рассеянное, активное – ЯН, и концентрированное, пассивное – ИНЬ. Таким образом, культ Луны и явился организационным и стабилизирующим началом для традиционной состязательной культуры, подчинив себе ее идеологию. Безусловно, и отечественные традиции не оказались безориентированными на подсознательный ряд национального фактора. Так, для русского кулачного боя, кроме его стеношного эквивалента, подчиненного своим «законам жанра», характерны: отсутствие стойки и введение боя из любого положения, легкие перемещения на «воздушных» ногах с поднятым центром тяжести, специфическая механика ударов, позволяющая легко, без физических затрат выводить в серию целый град пощечин, оплеух, наворотов, затрещин и накидух и т. п. Значит, концентрация как регулирующий фактор рукопашного боя для европейца… не более чем миф.
Не знаю, уж в каких потемках бродило сознание наших сотоварищей по ратному искусству, если считать, что восточная философия пролилась на него ослепительным светом. Где сейчас только не встретишь сине‑красной наклейки Инь‑Ян! Два цвета в круге, разделенные вьющейся полосой. Впрочем, современная наука широко использует эту идею и без ориентации на Восток. На языке Инь‑Ян обозначается как «бинарные оппозиции», «единство и борьба противоположностей», наконец, просто одним словом – антагонизм. Происхождение идеи – ведическое. Однако такой значимости, как на Востоке, Инь‑Ян нигде не имел. Почему? Вероятно, потому, что это – «мертвая» схема. В действительности ведь бытие не разделяется на «наших» и «чужих» в чистом виде. Такое деление весьма условно. Как догадался, вероятно, читатель, Инь‑Ян имеет прямое отношение к теме нашего разговора, то есть к сопоставимости идейных структур Востока и Запада. Мягкие и жесткие стили, блоки и удары, раскрывающие и закрывающие энергию движения и т. п. – все это структуры основного для Востока закона регуляции.
Но давайте приглядимся – может, для регулирования все‑таки чего‑то не хватает? Кто, например, видел, чтобы день сразу сменялся ночью? Между ними всегда есть среднее состояние, которое в зависимости от стороны отсчета называется утром или вечером. После дня, то есть как бы за его спиной, стоит вечер, после полуночи – утро. Может, само понятие «человек» делимо только на два рода – мужской и женский? Нет, и здесь есть средняя величина – ребенок, которая конкретизируется по тому же правилу, что и утро‑вечер. А разве жизнь можно поделить только на молодость и старость? Разве можно поделить происходящее только на плохое и хорошее? Нет, всегда будет существовать разделительная полоса, невзрачное, неприметное среднее состояние. Оно сводит берега нашего бытия, делая жизнь не умозрительной схемой, а собственно жизнью. И уж не такое оно в действительности неприметное, это состояние, чтобы его проглядеть за ненадобностью. Более того, именно этому третьему состоянию язычники отдают лидерство в регуляции бытия. Полюса здесь всегда крайности. А перегружать любую крайность – дело неблагодарное. Не верите? Попробуйте провести опыт, как в школе на уроке физики.
Для наглядности можно взять лодку и много разного груза. Безусловно, «восточная лодка» не опрокинется. Восток тоже строит схему гармонии, равномерно загружая полюса. Но в такой схеме середине не отводится никакого места. Оттого эту лодку и мотает на стремнине реки. А что скажут дела ратоборческие по поводу сугубо полярной градации действий? Значит, либо защищаешься, либо нападаешь? Хорошо, а как расценить встречный, упреждающий удар? Что это, защита или атака? Если защита, то почему выглядит как атакующее действие? А разве нельзя сопротивляться малоподвижному, силовому борцу высокой подвижностью и активностью своих действий? Да и кто сказал, что это сопротивление? Если с помощью действия можно и нападать, и защищаться, не задумываясь, что именно делаешь – защищаешься или нападаешь, то такое действие – нейтрально. Русский стилевой уклад боя по‑своему исключителен, ибо не разделяется на привычные категории. Мир триедин! В триединстве нейтральность уравновешивает полярные силы, сводя их воедино.
Любопытно, что, обозначив закон двух начал. Восток последовательно тяготеет в пассиву, отражению. Иначе как объяснить, что закон этот звучит Инь‑Ян, а не наоборот, выделяя на первое место мужское начало – Ян?
Примеров всеобщей повторяемости разделения бытия на полярные категории, конечно, великое множество. Однако нам нужны показательные примеры. В этой связи нельзя не отметить уникальную в своем роде традицию философских бесед в чань (дзен‑)‑буддизме. Как уже следует из самой схемы противоположностей, беседы эти должны были бы отражать полярные стихии диалога – речь вопросительную и речь восклицательную. В соответствии с данной философской традицией наставник задает молодому монаху вопрос, совершенно абсурдный по содержанию с точки зрения человека постороннего. Молодой соискатель дзенбуддийской зрелости должен моментально провозгласить неординарный по форме, но соответствующий по содержанию ответ. Другой носитель идеи Инь‑Ян – глобальная установка ДВИЖЕНИЕ и ПОКОЙ. И здесь, как мне кажется, традиционный подход не выходит за рамки схематизма. Почему, например, покой не может сочетаться с движением, почему их следует разводить по разным углам? И разве трансформирование энергии, являющееся движением, не может происходить во внешне покоящемся теле? Ведь именно такова идея внутренней концентрации. Сосредоточенность в медитативном состоянии с концентрацией энергии в точке Дянь‑тянь – это действие само по себе уже нарушает классический Инь‑Ян.
Любопытнейшая это вещь – точка Дянь‑тянь. На Востоке ее называют «морем внутреннего дыхания». Говорят, это некий аккумулятор внутренней энергии Ци. Анатомически «море» провалено в кишечник. Где же этот физически воплощенный магический генератор, ведь раз есть функция, должен быть и орган? Однако анатомия человека не позаботилась о внешнем представительстве загадочной энергии в теснинах человеческой плоти. Вот взять, к примеру, славян. Кому не известно метафизическое понятие «душа». У церкви, конечно, свой взгляд на ее природу. Но язычник прагматичен. В русском кулачном бое испокон веку душой называется солнечное сплетение. Удар в него так и обозначается, как «в душу». Солнечное сплетение‑это уже не призрак, это могучее ганглиевое сочленение, называемое физиологами «мозгом живота». Нервные ганглии – элементы симпатической нервной системы – передают внутренним органам электрические импульсы. Солнечное сплетение, самое большое из всех сплетений вегетатики, имеет свой доступ почти ко всем органам брюшной полости. А что это такое? Это – электрическое обеспечение деятельности внутренних органов и кровеносных сосудов, всех желез, управление гладкой мускулатурой. Понятийно душа внутри тела. Все сходится, перед нами – электрический генератор внутренностей.
Однако нет смысла и отрицать сам факт существования «моря внутреннего дыхания». Но показательно здесь то, что Дянь‑тянь воплощается в центре тяжести человека. Давайте рассмотрим антропометрическую модель монголоида. Помимо характерных признаков, связанных с влиянием ультрафиолета (климатической зоны), как‑то: защитной пигментации кожи и волос, защитного цвета радужной оболочки глаз, безусловно, этой пресловутой узкоглазости, что является не более чем защитной функцией против интенсивного излучения, какое может исходить только от кристалликов вечных снегов под действием Солнца, особо показательно и телосложение. Представитель желтой расы словно бы примагничен к земле. Его центр тяжести более «посажен», соединен с землей, что сказалось на форме нижних конечностей. А разве эта тяга к жестким, стабильным стойкам, к приседанию со сложенными ногами и полное отсутствие такого элемента обихода, как стул, во всей культуре Востока не является следствием какой‑то особой причины? Биомодель человека, формирующегося в горах, не только воплотит в себе защитные свойства от интенсивного ультрафиолета или пронизывающих ветров, она еще и усилит некоторые части конструкции с учетом общей схемы движений. Таким образом, гипотетическая Шамбала возвращает сознание человека Востока к идее прародины, мифическому образу своего изначалия и формирования. Отсюда вокруг Тибета и Гималаев блуждает идея некоего информатория мертвых (Тибетская книга мертвых). С горами же связан и принцип опущения центра тяжести, то есть рефлекторный поиск устойчивости. Культ устойчивости, воплощенный в идее специфических восточных стоек. Тысячелетия стягивания вниз биофизического поля человека сформировали генетическую модель с энергоактивным центром тяжести. Отсюда и «море внутреннего дыхания».
Еще одна особенность восточной состязательной культуры – подражание животным. И здесь идеология стремится нащупать связь с естеством, считая, что если человек имитирует посредством движений поведение животного, то он, несомненно, приближается к природе‑матке. И снова восточная философия грешит не пониманием того, что мир человека – это отнюдь не одно и то же, что мир животных. Движения здесь искусственно стилизованы, а человеческой двигательной программе, развивающейся в заданных эволюцией пропорциях и нормах, насаждаются совершенно неоправданные формы. Впрочем, дело даже не в этом, а в том, что человеку трудно имитировать природу змеи или тем паче дракона. В Природе каждый является самим собой. Зайца, например, нипочем не заставишь сыграть роль волка. Да и сама эта идея кажется неким биологическим извращением, нарушением естества, а вовсе не его воплощением.
Впрочем, тотемические культы свойственны всему человечеству, не обошли они и славянское язычество. Птицы клевучие да звери рыскучие по‑разному будоражили сознание русского человека. Медведь, волк, сокол, петух – образы‑посредники, соединяющие реальный мир с миром сопредельным. Человек не «играет» в зверя. Он призывает его дух в качестве оберега, а внешняя атрибутика – всего лишь символ этого духа. Язычники тотемического культа возводили свои рода к происхождению от священного животного, и при всем при том они оставались людьми. Тотемизм же вообще – одна из самых дремучих, примитивных языческий конфессий, отражает тот период развития человеческого сознания, когда человек еще никак не осознавал существо Бога.
И все‑таки основная прореха подражательства в идеологическом примитивизме, а в нарушении двигательной схемы человека. Любой из нас запрограммирован опытом предшествующих поколений, опытом эволюции. Опыт здесь складывается из реакции человеческой природы на условия проживания. Горы, равнина или лес, то есть окружающая среда, формируют двигательный, а в определенном смысле и расовый задаток человека. Сознательно мы можем сыграть любую роль, в том числе и животного. А вот рефлекторно, увы, только то, что в нас заложено природой, эволюцией. Стало быть, подражая животным, мы создаем в себе еще одно могучее противоречие. Зооморфизм – такое же свойство развивающегося человеческого сознания, как одушевление, например, ребенком своих игрушек.
Единоборство – это особая стезя мировой культуры. И, безусловно, каждый народ имеет свои выразительные средства и оригинальные формы в этом явлении. Нелепо было бы считать, допустим, что под словом «музыка» для всех народов воплотился образ ансамбля бандуристов. Каждый народ будет формировать данное понятие из своих собственных составляющих частей. И хотя бандура может быть чем‑то похожа на гитару, а гитара на контрабас, никому не придет в голову считать их равнозначными. Как, впрочем, и отдавать какому‑то одному из них всемирное лидерство.
Оригинальность трактовки единоборчества Востоком когда‑то показалась миру очень убедительной. Ее поклонники плодились, словно грибы после дождя. Однако, на мой взгляд, здесь сработал эффект эстетизации боя. Реальное приложение самой техники, как тогда, так и сейчас, мало годится для русской уличной драки. Конечно, если в нее вовлечены профессиональные драчуны с особым зэковским опытом. Помню, когда‑то на заре советского каратэ мне, еще начинающему, пришлось пережить болезнь крушения идеала. Умопомрачительную технику одного из тогдашних «черных поясов» элементарно перемолола уличная драка. Неизвестный драчун разделал его, что называется, «под орех». С цинизмом уличной простоты и грубости. Потом уже многие из маститых примеряли на себя темные улицы в заводских районах и говорили об этой практике с особым достоинством. Впрочем, весьма вероятно, что на спортивном татами, в тисках правил, ограничений и регулирующих норм, исход подобного боя мог бы быть иным. Однако, улица есть улица. Нет, может быть, где‑то там, в Гонконге, и на улице дерутся, как на татами, по схеме «блок‑удар», когда десять нападающих бьют свою жертву по очереди, несмотря на то, что обложили ее со всех сторон. У нас дерутся иначе. Тот, кто видел драку русских профессионалов, вряд ли выберет в качестве самообороны каратэ.
Однако эстетика боя все‑таки сильный аргумент. Она приводит действия бойца к какому‑то выразительному порядку, внешней и внутренней системе, слаженности и гармонии. Как ни ряди некоторых наших новомодных псевдокулачников в косоворотки, стиль их движений обязательно ущипнет знакомое чувство восточного боевого изящества. Интересно, верят ли они сами своей правде русских полутигров или почти драконов?
Эстетика. Неразмеренное мерило культуры, свойство ее самобытности и красоты. Посмотрите на аляповатую простоватость какой‑нибудь средненькой фольклорной команды с их вечно «Из‑за острова на стрежень». Вот пример эстетики псевдоруссизма. И здесь работают свои законы жанра, оставляя на плаву только подражательность. Дело, конечно, не в том, чтобы поменять репертуар или переодеться в каргопольское самородное шитье. А дело в том, что эстетическое сознание этой «творческой категории» на порядок ниже критерия подлинной национальной культуры. То же касается и ратоборчества. Для русского кулачного бойца мало всего лишь носить косоворотку. Хорошо это понимая, на заре славяно‑горицкой борьбы я с самого начала обхаживал идею постижения самобытной эстетики «русского стиля». Что должно выделять его среди эклектики современного рукопашного боя, чужеродных единоборств? Что? Возможно, отгадка – в характере русского человека? Вот он, характер – разгуляй‑давай! Широко берет, только всего не охватит, оттого и сеет сквозь пальцы. Но зато уж если в кулак возьмет, то никому его не остановить, не сладить. И своих, и чужих не пощадит. Скор на руку. когда зацепит за живое, но отходчив и незлобив. Вот он я весь бери! Да не возьмешь, не на того напал. Кулаком не перешибешь, а словом надломить можно, если знать, куда вдарить. Свое не свое – все наше! Копейки не считал потому, что другую цену себе держит… Таков он, характер.
Заиграла гармошка наигрыш. Так называется – «на драку». Мужик пошел‑пошел, плечами водит, топчется как‑то грузно даже, а вот присел лихо, повернулся размашист то, понеслись ноги, и уж не остановить его, словно механизм какой‑то включился. Да вдруг припал к земле, головой мотнул. Вот все и сошлось. Однако это метафористика, а боевое искусство – вещь точная, выверенная, как математический расчет. Смотрю, понять не могу, почему так расслаблен, разбросан, разболтан? Ведь вдарю, с ног собью! Да куда там, попасть по плясуну, все равно, что поймать шапкой ветер. Зато он петухом держится, а затрещину, если бы приложил куда положено, да так во всю ладонь, то и никакой направленной энергии не нужно, хватило б сполна! Но это только начало. Чем больше дразнишь себя недоверием, тем зацепистее желание утвердиться во всем разом. А это невозможно. Годы были нужны, чтобы разглядеть в разбросанных, полуживых остатках отечественного единоборчества свою, особую эстетическую суть. Из увиденного складывается, нет, не стиль –двигательный образ, сочетающийся во всех своих деталях. Будто бы все края Великой России связала одна незримая нить всеобщего единения. Стилем это не назовешь, ибо, к примеру, внутренние нормы рязанского кулачного дела вовсе не стыкуются с новогородскими или даже московскими, более свободными как в выборе средств боя, так и в общих подходах. Что это такое?
Вот ходит‑ходит камаринский мужик. Валко, приземисто, даже с натугой, и вместе с тем от каждого его переступа отлетает вдруг удивительная легкость. Ходит, притопывает, вроде и плясать не пляшет, а так, только примеряется. И такое впечатление, будто все время хочет он сбросить с ног тяжелые сапоги. Но не сбрасывает потому, что знает, что без них порушится какой‑то особый баланс движения и все рассыплется. Такое впечатление, будто у него центр тяжести не под брючным подвязком, а где‑то в груди, а сапоги как противовесы. На Востоке – обратное, там земля магнитит бойца. В стойках своих, в передвижениях он словно притянут этим магнетизмом. На Востоке боец держит корпус, расправив плечи, а у нашего они на месте не стоят – ходят. Он весь как на шарнирах, все в нем ходуном ходит, а ось всеобщего этого движения – противник. Тягуч поединщик в движениях только на первый взгляд. Вот сорвался порывом, только промельк движений перед глазами, и снова замедлился. Под каждый шаг ногу словно плечом поднимает, а подняв, осаживает всем телом. Как по сугробам топчется. Никогда не знаешь, куда вдруг осадит, провалится перестуном боец, предугадав направленный в него удар. Уводит удары, не прикасаясь к ним руками, как это делают на Востоке при выполнении блоков. А налетает так, как налетают только в России. Количество ударов, выпущенное в противника мгновенно, взахлест, вперебой, враскат, не то чтобы сосчитать, угадать невозможно. Откуда в этом разваляй‑плясуне камаринском такие скорости?! Бьет, не пробивая, а скорее разрывая руками с лету оцепеневшую плоть противника. Но никогда атаку не передерживает. Атака – это мгновение. В одном таком мгновении по 10 ударов может быть, да с разных сторон, да со смещением. И тут же провал, уход. Противник, если еще стоит на ногах, будет его искать, тупо тыча ударами в разные стороны, в пустоту. А он, мужик‑боец, там, где его и быть не должно и заходится уже новой атакой, новым взрывом.
Если бы за всем этим не таилась игривая напасть, то, что называется «ход», некое показушное лицедейство и пластический образ, так бы и остался русский самоходный бой злым и беспощадным мордобоем. Воля против воли, кулак против кулака, кто кого надломит. Но все выглядит иначе. Да и быть по‑другому не может, а то не удержаться бы таким боям в душе народной, не сочетаться им с праздниками, не сойтись с фундаментальной культурой народа.
И идея‑то одна, что в Москве, что в Рязани: двигайся легко, всем телом, волной‑перекатом. И удар и блок не различай, едины они не только по движению, но главное– по сути своей. Не защищайся от рук и ног противника, они только посредники. Защищайся от тела. И стой ногами на льду… Если поймешь, что это такое, значит, считай, полдела сделано. А стилистика движений единая потому, что произошла она от двух причин: по ратному бою, то есть строевому, да по засечному бою, или по лихому разгулью дружинника. Трудно сказать, что сначала было: идея имитировать движения, будто рубящее оружие в руке, выразившаяся в секущих ударах и соответствующих накатах телом, или первоначальный физический задаток русского человека. Но то, что одно связано с другим, – несомненно. Как несомненна и связь стеношного бойца, этакой широкой кости, кулакастого, по‑мужицки ядрено сбитого с ратной идеей удержать удар, не сломаться, не сдвинуться и не отступить. Куда ни перенеси ты свой интерес – идея остается неизменной.
Физическая культура оказалась менее всего подготовленной к революционным переменам и национальным изломам. К сожалению, физическая культура русской народа не защищена фундаментальными установками самосознания. Оттого и под пускает к себе что ни попадя, поди разберись! Если, к примеру, в образный строй русских сказок ввести такой персонаж, как тигр, то его появление сразу выставит чью‑то неуместную авторскую фантазию. Мелодия народная всегда на слуху. Мимо традиционной поделки рукотворной не промахнешься, с чужим не спутаешь. А вот как быть с борьбой?
По опыту исследовательской работы мне нередко приходилось сталкиваться с теми, кто искренне считает русской национальной борьбой самбо. Ну а где самбо, там и дзюдо. Для большинства ведь разницу между ними определяет только то, во что одет спортсмен: в кимоно или куртку. Впрочем, есть и такие, кто считает кимоно национальной одеждой славян. Не спешите закатывать глаза, поражаясь такой пещерной Простоте. У нее есть свои теоретики‑мыслители, радетели, так сказать идейной альтернативы. По их мнению, боевое искусство в том виде, в каком оно существует сейчас, безнационально. Во всем виноваты китайцы с японцами, они просто присвоили себе исконно арийскую состязательную культуру, стилистически близкую к старому кемпо, созданную, соответственно, европейскими народами. Культура эта попала на передний край единоборческих изысканий человечества, то есть в Юго‑Восточную Азию, после легендарного перехода народа Индры. Стало быть, в современном каратэ японского ровно столько же, сколько и славянского. Как тут не вспомнить слова соцкультовской песенки «Все вокруг колхозное»! Скажем так – все вокруг арийское, все вокруг мое! Не хочется дальше обижать наших восточных собратьев по оружию. И так уж им досталось на орехи, например, с этим принципом у‑вэй. Ведь, конечно же, не в том суть, что восточная система плоха и непродуманна. Она просто соответствует сама себе, оставаясь совместимой с подсознательным планом индокитайского Востока. Вот вам еще пример: сконцентрированная поза, подражание животному, сосредоточение, концентрация… Что это? У‑шу, каратэ? Йога! Установки, как видим, сходятся. Оказывается, совершенно необязательно вникать в единоборческую культуру, чтобы прочесть привычную схему. Говорят, йога – блистательное отражение языческого естествознания. И все‑таки уточним – индо‑азиатского профиля.
Сколько их, этих путей подсознания?! Вот мерцает в колдовском своем таинстве бледно‑синеокая бирюза – самый любимый и почитаемый на Востоке камень. Вряд ли найдется в таинственном мире минералов другой такой проводник идеи Инь – отражения. А что же европейский Север? Грешит ли он пристрастием к какому‑либо символу‑цвету? Как не грешить, рубиново‑пурпурная порфира будоражила не только самовластную натуру князей‑правителей, но хватала за живое и жрецов – распознавателей пути познания. Историки мнят порфироносное начало – наследием Византии. Так ли это? Поразмыслим.
Индоарийская цивилизация составила свою сакрально‑цветовую картину мира, воплотив ее в четыре цвета: золотой (желтый), порфирный (красный), белый и черный. Последние два отражают североевропейский инь‑ян: полярные оппозиции, и воплотились позже у славян в Белобога и Чернобога. Культ золота – отражение солярной идеи арийцев, так же как и колесо (обруч, пояс, перстень, нимб и т. п.), связанной с солнцепоклонничеством. Остается красный цвет. Почему предпочтение отдано ему, а не синему или зеленому, хотя и тот и другой также сочетается с некой идеей природомерной сути? На мой взгляд, в основе этого выбора – специфика арийской метапсихологии. Активное, судьбоносное начало, взрывной потенциал духотворчества и рукотворства. Ничто в древнем мире не способно было сдержать эту лавину, выплеснувшую новую европейскую суперкультуру. Тысячелетиями народы, взращенные на ее почве, использовали наследие великой европейской пракультуры. В стезе нашего разговора нельзя не упомянуть, что у славян красный цвет не только соответствовал воинскому началу, но являлся также и оберегом. Отсюда – сакральные мотивы народной вышивки, использующие, оставаясь архаичными, именно красную нить. Кроме того, красный цвет у славян символизирует земную жизнь и плодородие, отсюда языческая традиция, перекочевавшая в христианскую пасху – подношение красного яйца. Основной цвет языческой свадьбы вовсе не белый (белый – цвет похорон!), а именно красный. В переводе со старославянского «красьнаа» – значит «урожай». Так что и помимо византийских традиций славяне имели собственную семантику данного понятия.
Речь о цветах зашла не случайно. Хорошо известно, какое значение имеет цвет на Востоке – каждый несет определенную смысловую нагрузку, в тех же единоборствах цветом отражается очередная ступень посвящения. Безусловно, это привносит свою струю в эстетический образ единоборства. Россия не использует цвет в данном качестве. Однако связь цвета и боя все‑таки существует. Из глубокой древности пришла традиция надевания белых одежд перед смертельной схваткой. Сакральный смысл крови воплотился в безоговорочное табу на продолжение ведения боя, которое дошло до нас как малопонятное правило «до первой крови». Почему именно кровь является здесь регулятором действия? Смею предположить, не столько сама кровь, сколько символическая ее суть, в которой главное место отводится цвету. Что‑то вроде красного сигнала в светофоре. Красный – значит, запрет, недопущение, ограничение. Отсюда и употребление этого цвета в охранной вышивке оберег, не допускающей порчу. Сакральное значение красного происходит от сочетания его с огнем как агрессивной средой. Есть еще очистительный огонь, соединяющий все формы жизни, он – белый. Отсюда и цвет одежд перед смертным боем.
Пожалуй, это все. Перенасыщения цветовой символикой у русских не было. И все‑таки никак нельзя согласиться с тем, что русская традиция обеднена сакральной запредельностью смыслов. То есть идейно слаба и простовата. Вот, взять, к примеру, шапку. Носили ее зимой, и летом. Зимой все, а летом только женатые мужики. Стало быть, шапка – символ. Непокрытая голова – свободная воля, что у женщин, что у мужчин. Пройтись по деревне женатому и без шапки – непочтенно, постыдно, все равно что в одном исподнем. Однако иногда шапка шла в ход в ином своем качестве. Вот заручились двое на что‑то, как руки разбить? Шапкой! Или, что ближе для нас, сошлись поединщики. Шапки оземь, да еще и ногой притопнуть. Ритуал такой же древний, как и сам состязательный бой. Более того, шапка здесь символизирует вызов, нечто вроде перчатки. Оттого на судных поединках истец шапкой, что. называется, просил поля. А ответчик должен был либо признать себя виновным, либо ответить шапкой. После того, как дело было сделано, шапки забирались. Отсюда и выражение «к шапочному разбору», то есть к самому концу.
Другим предметом достоинства являлись сапоги. Мало того, что они всегда отражали достаток и материальное благополучие владельца, сапоги еще и являлись знаком особого различия. В древности, например, существовал обычай награждать обувью с княжеской ноги. Самое интересное, что это мог быть и только один жалованный сапог. Среди наиболее распространенных уничижительных слов – «босяк». Сапоги носило все население – и мужчины, и женщины, и дети. Изготовлялись сапоги из разных кож: усмы, хези, яэьны. Оттого и мастеров часто именовали по данному признаку, например усмарями. 'Еще один любопытный факт. Разделение по выкрою сапога на правый и левый появилось сравнительно недавно. В прежние времени нога сама разнашивала обновку, изготовленную лишь с учетом размера стопы. И уж, конечно, какой кулачный бой без сапога! Вспомните выражение «под каблуком». Удерживая шельмоватых своих супротивников от соблазна незаметно подняться на ноги уже после сбивания на землю, стеношники предусмотрительно придерживали поверженных ногой. А как не вспомнить поговорку «Москва бьет с носка!», в которой усматривается даже некая стилевая особенность.
Ходили в сознании народном привычные смыслы и сложившиеся представления, которые и легли в основу формирования современного русского языка. Вспомним опять ратную идею «ни шагу назад», породившую сам стеношный бой. А вот горделивое слово «стать», «статный», в переводе со старославянского означает «устоять, остаться на месте». Абсолютная сопоставимость. Да мало ли их, этих цепких народных выражений, обязанных своим происхождением культуре состязательного боя и ставших потом общеупотребимыми. Вспомнить хотя бы: «Лежачего не бьют», «Не на того напал», «Шапками закидаем», «Как горох об стену», «Плечом к плечу», «За одного битого двух небитых дают», «После драки кулаками не машут», «Пускать пыль в глаза». Кстати, последнее заимствовано из порочной практики, что называется, «грязного» боя и употребляется как характеристика действия в знаменитом Указе о кулачных бойцах императрицы Екатерины. Если судить о первоначальном смысле поговорки, то он характеризует плохого кулачного бойца, прибегающего к помощи песчаной пыли, свинцовых чушек в рукавицах и прочего.
Вот он, образ русского разудалого поединщика. Ходит подбоченясь, осанист и с рук тяжел. Любого за пояс заткнет… Стоп. А это что означает? Тоже некий символ? Ясно, что иметь превосходство. На древнеславянском «подвизать» – значит «бороться». В древней символике узел веревочной перевязи означает противоборство. И все‑таки оставим делать выводы лингвистам. Богат и речист русский язык. И вовсе не малую часть его колорита составила малоприметная ныне народная утеха.
Получился ли у нас исторический образ бойца? Во всяком случае, что‑то свойское обрисовалось. В традициях, манерах, нравоустое. Что ж, порушить сложившиеся понятия еще не значит привить новые. Так, вероятно, думают многие читатели, взращенные на самобытной ниве восточных единоборств. Но почему, собственно говоря, порушить? Может быть, просто разобраться? Ведь нельзя отрицать и изначальную человечность данной морали. Она звучит как «не напади». Разве не о том же говорит мораль язычника‑руса: не желай другому– не получишь сам. Вроде бы похоже, но мировая идея у‑вэй, более известная у нас как христианство, идет дальше:
«Если бьют тебя по правой щеке, подставь левую». Вот где действительное недеяние, то есть последовательность принципа и действия. Куда менее последовательны восточные единоборства. И вот здесь‑то и расходится деяние язычника с недеянием христианина. Для язычника все дальнейшее регулируется нормой: «Словом на слово, кулаком на кулак, железом по железу!» Как видим, полнейший баланс, все тот же принцип равновесия в действии. А вот в христианстве равновесия нет. Где нет равновесия, там, как известно, крушение. Или, по меньшей мере, внутренний конфликт.
Хорошо чувствовать опору в идеологии. Можно, конечно, и не задумываться. Хуже говорить о недеянии как о способе достижения царства небесного, но благословлять с амвона оружие на войну с недругом. Что‑то в этом не вяжется. Однако как не переступить меру, ведь вседопустимость – худший из устоев сознания? Язычник сегодняшнего дня вовсе не одно и то же с тем, что был десять веков назад. Нынешний язычник вышел из христианства, и, смею предположить, этот шаг не случаен. Современное язычество не имеет ни внешней экзотики, примагничивающей как средство борьбы с повседневностью и скукой, ни богатых авансов покою и благоденствию. В язычестве не растворишься, как в христианстве. Здесь мера личности решает твою близость к Богу. Антагонизм? Точно такой же, как и между единоборством в любом его виде и коллективным действом вроде игры или стеношного боя. Не случайно мастера самохода пренебрежительно относились к стенке, считая ее малопригодной для истинного искусства. Видимо, не в религии дело, а в сознании. То, что близко одному, – тягостно для другого. Противоречие между личностью и коллективом. Однако и то и другое есть детище одной национальной культуры. А культуре свойственно развиваться. Потому чем глубже в историю, тем определеннее образ боя, конкретнее принципы, жестче мораль. Например, подножка.
До недавнего времени еще бытовал архаизм, считающий подножку приемом, что называется, с душком, приемом слабаков. Уж если ты по‑другому не можешь опрокинуть противника, тогда для тебя и подножка за честь. На определенном этапе развития народных форм борьбы появляется вольный бой, отличающийся от традиционных видов главным образом снятием ограничений. Не случайно, видимо, современный европейский рационализм дифференцировал некогда только два олимпийских вида борьбы именно по данному принципу: традиционный, классический стиль, известный в Европе как греко‑римский, и свободный. Уходило постепенно то время, когда борьба воплощалась только в могучей плоти.
Попробуем снова соединить идею с ее поведенческим воплощением. Итак, отсутствие концентрации, высокая подвижность и легкость, соответствующее пренебрежение стойкой и ломовым боем – как это может соединяться с идеей силовой борьбы? Противоречие? Вот вам и пример того, как сознание формирует бытие, язычество уже не существовало в рамках доминирующей общественной идеологии, однако неосознанно русский боец воплощал его принцип, налетая на противника первым, не защищаясь, а атакуя.
Как же быть тогда с установкой «не желай другому…»? Все очень просто. Ведь это состязательный бой. Принцип, регулирующий агрессию, безмолвствует там, где обе стороны в равной степени нацелены на действие и нет чьего‑то изначального волеизъявления. Раз нет защищающегося, значит, и нет агрессии. Потому действия каждого не противоречат идее, ибо один уравновешивает другого. Никто никого не принуждает к наступлению во имя обороны. Другое дело на Востоке. Тот, кто начинает поединок, уже нарушает принцип у‑вэй, равный и основоположный для обоих.
Образно говоря, «русский стиль»– это петушиный бой, в котором высокая точность и координированность действий сочетаются со скоростными реакциями. В нем не защиты в традиционном понимании этого слова, поскольку умело построенная атака способна прекрасно отразить встречные действия противника. Поведение бойца регулируется традиционной этикой, основным критерием которой является норма дозировки действия. Если противник отказывается от боя вольно или невольно, а для отказа ему нужно всего лишь принять позу подчинения, любые действия против него выходят за рамки традиционной морали, нарушают основополагающие принципы, а потому предвещают нарушителю всеобщий позор или, по меньшей мере, собственные угрызения совести. В том случае, конечно, если он русский человек.

«Иду на вы!»

Исторический облик руса. Каким он был? Каким его запомнили современники? Обратимся к источникам:

«…Волосы и борода были пострижены коротко, и в этом, казалось, художник сообразовывался с обыкновением руян.» (Саксон Грамматик «Деяния данов») 
«Некоторая часть русое бреет свою бороду, другие завивают ее наподобие гривы и красят шафраном.» (Ибн – Хаукаль) 
«Русы носят широкие шаровары, на каждые из которых идет 100 локтей материи. Надевая такие шаровары, собирают их в сборку у кален, к которым затем и привязывают…» 
«Они соблюдают чистоту своих одежд, их мужчины носят золотые браслеты.» (Ибн – Русте) 
«Я не видел людей с более совершенными телами, чем они. Они подобны пальмам, белокуры, красивы лицом, чисты телом. Они не носят ни курток, ни кафтанов, но у них мужчина носит кису, которой он охватывает один бок, причем одна из рук выходит из нее наружу. И при каждом из них имеется топор, меч и нож. Причем со всем этим он никогда на расстается. И от края ногтей иного из них до его шеи имеется собрание деревьев, изображений картинок и тому подобного.» (Ибн – Фадлан) 
«Они никогда не вступали в браки с чужеземными женщинами и благодаря этому несмешанному потомству сохранили в своей среде подлинную чистоту рода.» (Прокопий Кесарийский «Война с готами») 
«Честность же и товарищество среди них таковы, что они, совершенно не зная ни кражи, ни обмана, не запирают своих сундуков и ящиков. Мы там не видели ни замка, ни ключа, а сами жители были очень удивлены, заметив, что вьюченные ящики и сундуки епископа запирались на замок.» (Жизнеописания Оттона Бамберского) 
«На острове том (Руяне) живали люди – идолопоклонники, люты, жестоки к боя, против христиан воевали жестоко за идолов своих стояли.» (Герард Меркатор «Космография») 
Итак, первые впечатления, выводы и рассуждения мы оставляем за чертой того круга, в который уже вошли. Это нужно всем, собирающимся идти дальше. По ту сторону черты мы оставляем также и суждения людей, не идущих с нами в одном направлении. Помните, учитель должен быть один. Нельзя «учиться чему‑нибудь и как‑нибудь», да еще и отовсюду. Круг наших интересов воплощен в славянском слове «дружина», происходящем от санскритского корня «дру» – следую в одном направлении. Мы провозгласили лозунг «Действие!», а значит. Слово покидает вас до тех пор, пока развитие вашего мастерства не станет зависимым от уровня развития вашего Слова. Помните, для того чтобы быть свободным, нужно досыта вкусить тяжесть пут. А если проще – то свобода вашего мастерства в будущем пропорциональна одурению от штудирования базовой техники сейчас. Считайте, что вы изучаете неизвестный вам язык. А в таком процессе изучение выборочное, ограниченное или теоретическое просто нелепо. Вы не научитесь говорить на этом языке. Но если вы и не стремитесь стать бойцом, то зачем тогда вообще браться за учебники?!
Первое, с чего мы начнем, – попробуем создать целостность вашего бытия и вашей идеологии. Любое, даже самое малое выпадающее звено будет подтачивать стабильность Целого.
Действие – что это такое? Постарайтесь регулировать свою жизнь принципами, приведенными ниже, и тогда ваш дух не только не познает смятений и метаний, но и обеспечит достойную опору вашему техническому мастерству.
* Во всем происходящем с тобой виноват только ты сам. Дорога от одного события к другому проходит всегда через тебя самого. (Здесь приводятся единые в смысловом отношении, но разные по сложности восприятия установки. Пусть каждый сам для себя определит, что ему доступнее и ближе.) 
* Слово, данное тобой, значит ровно столько, сколько значишь ты сам. Степень твоего мастерства пропорциональна тому, что ты можешь реально показать. 
* Нет безвыходных ситуаций, у сильного всегда остается выбор. Самое постыдное в жизни мужчины – пассивность. 
* Не прячься за Бога, чем больше в тебе самостоятельной воли, тем ближе ты к нему. Не прячься за общепринятые штампы, даже громадное количество твоих оппонентов еще не означает, что ты ошибаешься. 
* Устойчиво стоит тот, кто не наклонен в сторону. Не придерживайся крайностей, вдвойне сильней тот, чей натиск невидим. 
* Лучше быстро идти, чем медленно ехать. Ценнее десять раненых врагов, чем один убитый. (Этот постулат часто вызывает протест у людей, воспитанных на восточных единоборствах, что продиктовано идейным различием славяно‑горицкой борьбы и культуры Востока. Попробуем раскрыть идею постулата иначе: концентрируясь на каком‑то одном противнике, ты теряешь из виду десять других.) 
На этом, пожалуй, закончу. Об одном и том же говорить можно бесконечно, однако количество слов не влияет на доходчивость истины. Реальный бой – наивысшее приложение сил. Но в том‑то и гвоздь… чтобы вы так не думали. Для бойца славяно‑горицкой борьбы поединок есть норма поведения, а норма, как вы уже знаете из «Трибожия», не может соответствовать экстремальной категории. Норма есть норма. Она уравновешивает собой с одной стороны то, что до нее не дотягивает, а с другой – то, что ее превосходит. Экстремальная ситуация – всегда крайность. Стало быть, для профессионального воина бой – ситуация ординарная. И все‑таки реальная схватка и повседневная умиротворенность не одно и то же. Так как же соединить бой с нормой поведения? Очень просто: все то время, что вы еще не деретесь – вы готовитесь к бою, а то время, что уже не деретесь – зализываете раны, или, другими словами, оцениваете приобретенный опыт. Это тоже схема, но сейчас ваша задача – построить модель поведения. Приведу такой пример: мне необходимо к определенному времени дня приехать к месту важной встречи. Я выбираю оптимальную схему действия, которая учитывает наилучший маршрут движения, возможность длительного ожидания транспорта, неожиданные изменения обстоятельств и т. п. Наконец, еду, то есть воплощаю расчет в жизнь. Это первая стадия, подготовительная. Вторая – всегда самая конкретная: успел – не успел, выиграл – проиграл, есть результат – нет результата и т.д. Третья стадия– следствие второй, ее итог. Быть может, он откроет упущенные ранее детали, или докажет несостоятельность попытки уложиться в определенный срок, или еще что‑то в этом роде. Подобная схема применима ко всему: от победы на ринге до стирки белья и воспитания детей. В структуре занятий она выглядит как тренировка – поединок – итог. Каждое звено схемы зависит от степени подготовленности бойца. Например, у новичка тренировка, соответствующая по трибожию стации Явь, занимает максимальный объем времени. Поединок – Правь – может быть условным, по мере подготовленности. Итог – Навь у новичка играет весьма важную роль, поскольку позволяет конкретизировать технику славяно‑горицкой борьбы для каждого конкретного занимающегося, обнаружить результат и положить его в основу последующих занятий. У мастера, напротив, предварительная тренировка почти сведена к нулю. Она зависит от результата боя (в том случае, если вскрываются слабые места), и вместе с тем она не более чем отработка отдельного штриха к портрету самого поединка. Поединок же – основное действие, причем поединок разной категории сложности. Итог создает надобность или ненадобность последующей тренировки уже в цикле повторения схемы.
Первый уровень бытия – подготовка к бою, или создание Действия. Это очень важная стадия повседневности. Важная потому, что именно она ломает человека, а вовсе не сам бой (или рекорд, подвиг, достижение, открытие…). Как раз ее‑то и не осиливает большинство уходящих из спорта. Она как бы подпирает изнутри вашу будущую норму. Стадия эта длится от нескольких месяцев до нескольких лет, все зависит от способностей, задатков, умения адаптироваться.
Второй уровень – способность Действия, норма. Эта реализация, наивысший пик деятельности, ее смысл. Примерно то же самое, что парилка в бане. Здесь многое отличается от предыдущей стадии. Если при создании Действия потенциал его еще остается снаружи (например, потенциал славяно‑горицкой борьбы, которую вы начинаете осваивать), то при способности Действия этот потенциал уходит в глубь вас, и борьба начинает раскрываться не через кого‑то, а уже через вас самого. Вы верите в нее не потому, что она красиво смотрится на киноэкране, а потому, что сами способны что‑то реальное показать. Чем меньше вы контролируете способность Действия сознанием, тем в большей степени вы подготовлены к бою. Контроль – это уровень тревоги, неуверенности, сознательной сверяемости с потенциалом борьбы, который находится еще вне вас.
Третий уровень – воплощение Действия. Потенциал снова снаружи, только на этот раз он выходит из мастера, а не входит в новичка. Мастер обогащает школу. Это житейский или профессиональный опыт, работающий больше на саму борьбу, чем на личность. Личность уже создана.
ТРЕНИРОВОЧНЫЙ РЕЖИМ. Мы рассмотрим в этой книге тренировочный режим стадии «создание Действия», о которой говорилось выше. В славяно‑горицкой борьбе, как, вероятно, и в любом другом виде спорта, тренировочный режим имеет различные стадии интенсивности. Именно по этому признаку он разделяется на адаптационный, соревновательный и режим приспособленности, который можно считать уже переходом к стадии развитого бойца, или «способности Действия». Границы уровней весьма размыты, да и сам их статус может быть весьма условен. Данная триада вызвана, главным образом, интенсивностью адаптационных реакций, использованием физиологических резервов организма у занимающихся, глубиной внутренних перестроечных процессов и т. п. Вместе с тем даже для наиболее тренированных и физически подготовленных людей период втягивания, как правило, является достаточно сложным. Остановлюсь на некоторых принципах обеспечения прогрессирования молодого бойца в начальный период занятий славяно‑горицкой борьбой.
Национальным клубом сейчас широко используется разработанная мной методика поточной тренировки. Методика сориентирована на охотницкий бой, являющийся на данный период основным стратегическим направлением славяно‑горицкой борьбы. Поточная тренировка характеризуется развитием у занимающихся объемности движения, слиянием всех разминочных компонентов с самой технической базой борьбы (то есть отсутствием физических упражнений, не связанных с конкретным приемом), дозировкой нагрузки посредством смены аэробных и анаэробных режимов воздействия на организм спортсмена, прохождением максимального объема технической базы во время тренировки, исключающего заучивание отдельно взятого элемента борьбы. Основной принцип поточной разминки: не концентрируйся на отдельно взятом приеме. Любой координированный человек с нормальными двигательными возможностями способен в данном режиме через три‑четыре месяца выйти на состязательный уровень. Освоение отдельно взятого технического элемента происходит здесь не в отрыве от общей формулы Действия, а именно в ее структуре. Правда, данный метод требует опытного инструктора и практически нереализуем в самостоятельных тренировка в отрыве от Национального клуба.
Поточный метод обязывает занимающегося вовлекаться в механический повтор движений не реже трех раз в день, по 15 минут в каждом повторении. Это правило, безусловно, не относится к тренировочным дням, число которых в неделю может быть сокращено до двух. Череда пятнадцатиминутных разминок позволяет не только усваивать технику, но и поддерживать хороший физический тонус на протяжении всего рабочего дня.
Говоря о методе поточной тренировки (разминки), специально подчеркну обязательность всех его компонентов. Каждое звено здесь составляет свою незаменимую часть в общей картине успеха. Читателям же, строящим свою подготовку только на освоении приемов, будет полезно знать, что этот путь часто проходит мимо самой цели занятий, то есть достижения активного соревновательного уровня.
Правило первое: взаимопонимание со своим организмом.
Следует помнить, что здоровый организм, до тех пор пока не втянулся в нагрузки, – это капризное дитя, которое следует уговаривать и понукать, а в некоторых случаях и обманывать в целях вовлечения в тренировочный режим. Постоянство должно стать вашим основным девизом. Данный период у всех протекает по‑разному, однако, как правило, не бывает профессионалов, хотя бы один раз не испытывавших полного отвращения к выбранному ими делу. Побочные реакции. В эти моменты все решает воля. Впрочем, самому себе следует помогать не только волевыми понуканиями Занимающиеся, как правило, не осознают, что вместе с тренировкой рук, ног, кулаков или мышц у них тренируется и каждый отдельно взятый орган. Более того, изменения внешние – только следствие изменений внутренних. Поэтому вам придется обратить внимание на легкие, печень, желудок и другие части своей биофизической конструкции, так, как здесь это сделано на примере сердца.
Сердце обычно не сопротивляется нагрузкам. Оно либо выдерживает, либо нет. Не выдерживает по‑разному, иногда это кончается плохо. Человек вдруг решает начать новую, здоровую жизнь и, бывает, бросается сразу в многокилометровые пробежки «за здоровьем», забывая при этом спросить у сердца, побежит ли оно вместе с ним. Тренировка сердца вписывается в идею «создания Действия», вписывается по‑своему. Может быть, это не стоило бы выделять интересом на фоне разговора о тренировочном режиме. Мало ли вопросов, всего и не охватишь вниманием. И все‑таки будем следовать идее книги. Изначалие – значит базис, основа, фундамент. А здесь мелочей не бывает, и если на каком‑то этапе занятий ваше осознание Действия начинает рассыпаться на куски, как знать, от какой «несущественной мелочи» пошла трещина.
Рассредоточенность. Это очень важно, в том числе и для сердца. Провести порой четыре часа тренировки в мокром и холодном осеннем лесу, отторгая концентрацию, выраженную усталостью и примерзанием, бывает не проще, чем выдержать физическую нагрузку. Приучайте себя отторгать неосознанную концентрацию эмоций, как отрицательных так и интенсивно положительных. Оптимальная психомоторика, управляющая сердцем, – это стабильная уравновешенность. Эмоциональные концентрации, вызывающие трудноуправляемые психические возбуждения, не следует допускать вообще. Запас вашей нервно‑психической прочности рассчитан всего на несколько мощных взрывов, нужных берсерку для вовлечения в действие потенциала физического резерва организма. Для того чтобы не допускать реакции раздражения, нужно отторгать сам раздражитель, а точнее, рефлексирование на него. Вспомните Иванушку‑дурачка, он экранирован от внешнего мира ролью, которую играет. Данную норму можно рассматривать еще и как лечебно‑профилактическую меру.
Собственная физическая тренировка – это планомерное и последовательное увеличение физической нагрузки на сердце. Наилучшим образом достигается оно с помощью традиционного бега. О том, что для увеличения физической выносливости сердца нужно бегать, знают, пожалуй, все. Я же упомяну здесь то, о чем знают в этой связи только специалисты. Во‑первых, бегать нельзя по утрам сразу после ночного сна. Разница в объеме нагрузки, обрушивающаяся на сердце, здесь может быть сравнима, скажем, с испытанием прочности здания посредством землятресения. Сон есть состояние глубокой заторможенности всех физиологических процессов. Резкое переключение на функциональную противоположность – вызов законам Природы. Вспомните, день не наступает сразу после ночи, их разделяет утро, равновесие.
Во‑вторых, бег следует сопровождать стимулирующими работу сердца факторами. Например, влиянием пахучих веществ. Для этой цели, а не только в связи с привлечением большого объема кислорода, для пробежек используют лесопарковые массивы. Влияние на человека летучих фитоорганических веществ вызывает сложный рефлекторный процесс, конечным пунктом которого являются угнетение или стимулирование организма человека через отдельно взятые системы его жизнеобеспечения. Воротами в организм служит здесь не столько нос, сколько головной мозг, подключающий действие тех или иных зон коры больших полушариев к подкорковому рефлекторному механизму. Таким образом, вдыхая запах, мы можем активно содействовать или, соответственно, препятствовать нормальной физиологии сердца в режиме интенсивной нагрузки. Чтобы в нервном волокне рецептора сработал импульс‑сигнал, на него должно попасть всего около восьми молекул пахучего вещества. Безусловно, что на сердце влияют не сами они, а программа, подключаемая с их помощью мозгом. Нужно помнить, что угнетающее влияние на сердечно‑сосудистую систему имеют запахи дуба, березы, душицы, полыни, валерианы, а зимой – сосны и ели. Стало быть, именно эти запахи способны «разгрузить» сердце, помочь ему справиться с последствиями изнурительной физической нагрузки. И наоборот, готовить себя к нагрузкам следует вблизи боярышника, сирени, тополя, а летом – в хвойном лесу.
В‑третьих, осознанно и вдумчиво подходя к физической тренировке сердца, следует помнить, что весной лучше не начинать свои занятия. Мало того, что зима поглотила резерв вашего биологического ресурса, весной еще и изменяется физиология некоторых внутренних процессов. Например, частота дыхания выше, чем осенью примерно на одну треть.
Механическое воздействие. Попросту говоря, массаж. О нем говорится и пишется много. Это, однако, вовсе не увеличивает числа пользующихся массажными кабинетами, главным образом из‑за проблемы наличия свободного времени, а также и свободных средств. Другое депо самомассаж. Определенные его приемы по силе своего воздействия почти не уступают влиянию рук массажиста. Славяно‑горицкая борьба, исходя из своего рационализма, не использует никаких искусственных приемов самомассажа, ибо некоторая форма ударов, влияющая на двигательные комбинации тела, полностью соответствует массажным приемам. Разница – в скоростном режиме, в создании специальной нагрузки на массируемый участок. Впрочем, подходят и упражнения из других видов спортивной деятельности. Например, из культуризма. Прекрасное механическое, массирующее воздействие на сердце оказывают такие упражнения, как «разводка рук», «транквист», «пуловер», и другие. Следует помнить, что идеальная схема массажа, исходя из законов трибожия, – это последовательная обработка органа в его расширенном, естественном и сокращенном состоянии.
Питание. Безусловно, питание вещь немаловажная, ибо оно влияет на биохимические факторы обеспечения нормальной деятельности сердечно‑сосудистой системы, и не только на них. С помощью рациона питания занимающемуся необходимо вводить в организм компоненты, «строящие» сердечную ткань, плазму крови и так далее. В первую очередь это металлы: кальций, калий, натрий, литий, магний, железо. Кроме того, без железа в крови нет гемоглобина, снабжающего ткани кислородом. Не случайно гемоглобин называют дыхательным пигментом крови, без него ткань как бы задыхается, сердечный насос перегружен. Поэтому рекомендуется включать в рацион питания: творог, вареную рыбу, лимонник, боярышник, черную смородину, гречневую кашу, ржаной хлеб. От себя лично могу порекомендовать отвар молодых побегов крапивы, а также сок «заячьей капусты», имеющий, по поверьям, чудотворную силу. Кроме того, следует пить настоянную мяту, активизирующую дыхательные и сосудисто‑двигательные центры.
Дыхание. Это последнее контролируемое нами правило при втягивании сердца в активный тренировочный режим. Регуляцию дыхания человека взяла на себя сама Природа. Человек, конечно, может изменять естественную схему, ритм и частоту этого процесса, однако все это искусственно созданные системы. Помню, Галина Шаталова, один из специалистов в области оздоровления и омоложения, сказала, что знает несколько десятков способов дыхания. На мой взгляд, моделирование систем дыхания также уродливо, как создание искусственных конечностей при существующих живых или замена живого органа механизмом. Природа предусмотрела все сама. Ей только не нужно мешать, когда она включает в действие ту или иную свою программу. Если вы обратите внимание, то увидите, что естественным дыханием является режим: вдох – выдох – задержка дыхания. Может сложиться впечатление, что триглав здесь перекошенный. Правь, соединяющая собой различные полюса, находится сбоку. Как же так? Давайте проследим процесс дальше. Вдох – выдох – задержка – вдох – выдох – задержка – вдох – выдох – задержка… С учетом того, что Правь – выдох, триглав здесь выглядит так: выдох – задержка – вдох. Парадокс? На месте Яви – выдох. Такое впечатление, что мы создали структуру антимира. Оставим это «на совести» самой Природы. Быть может, соединяя так явление мира Сущего с антимиром, мы создаем гармонию? Впрочем, если нарушить частоту задержек дыхания, получается совершенно иная картина: вдох – задержка – выдох – задержка. Здесь как будто бы все гармонично. Однако в естестве человек так не дышит. Так может дышать ныряльщик перед погружением, для того чтобы удержать в легких воздух. Единство воздушной среды и среды обитания человека исключает необходимость промежуточной задержки дыхания.
Наиболее вредоносен режим с ограниченным выдохом. Такой режим может соответствовать состоянию покоя. Вдох всегда физиологичен, ибо соответствует реальной потребности здорового организма в объеме кислородной массы. А вот выдох, как результат сокращения дыхательных мышц, явление здесь побочное. Выполняя интенсивную физическую работу, например, поднимая тяжесть, человек может блокировать эти мышцы, что часто выражается в затрудненном выдохе. В этом случае в легких остается большой процент продуктов окисления и кровь не обогащается кислородом. Вместе с тем в легочных капиллярах находится примерно 33 процента всей крови организма, а потребность в кислороде у бойца, например, в шесть раз больше, чем у отдыхающего человека. Наступает кислородное голодание, к которому очень чувствительны мышца сердца, нервная ткань и прочее. Стало быть, режим вдоха следует контролировать сознательно. Кроме того, следует помнить, что активность дыхания с увеличением теплопотери, то есть в условиях холодного окружения, увеличивается в два раза. Стало быть, нельзя заниматься зимой в местах дефицита чистого воздуха.
Если бы я на этом закончил разговор о дыхании, то, вероятно, вызвал бы недоверие у многих читателей. Действительно, стабильная боевая система, создающая нормы физической работы, а стало быть, и регулирующая адекватные физиологические процессы, не может не рассматривать оптимальный для себя режим дыхания. Почему? Например, потому, что естественный режим, о котором я говорил выше, не может быть приложим к неестественной форме движения. Форма – действительно неестественная, ибо в повседневном объеме физических действий человек не выполняет, например, 6 – 8 ударов кулаками в секунду или каскад из резких перемещений, отскоков, кувырканий и ударов. Все это специфическая работа. А стало быть, требует и специфического режима обеспечения, при всем нашем желании мы не можем наложить скоростные сокращательно‑расширительные эволюции мышц конечностей и торса на соразмерно спокойные движения дыхательных мышц. Одно не стыкуется с другим. Однако ускорить процедуру дыхания тоже невозможно. И все‑таки славяно‑горицкая борьба имеет вариант регулирования.
ВДОХ. Соответствует фазе контроля противника (обстановки, ситуации), а также является фактором контроля состояния рассеивания. Как вы уже знаете, это состояние лежит в основе действий наших бойцов. На этой фазе дыхания стараются бой не вести. Вспомните выражение «перевести дыхание».
ВЫДОХ. Соответствует скоростным и неожиданным атакам и вообще всем техническим действиям. Поэтому у наших бойцов выдох часто затянутый, хотя в этом нет никакой необходимости, ибо 8‑10 секунд физиологического выхода хватает на две‑три комбинации минимум с десятком ударов. Что, в свою очередь, дает полную возможность продемонстрировать техническое преимущество. В том случае, если оно, конечно, есть.
ЗАДЕРЖКА ДЫХАНИЯ. Соответствует обязательной смене позиции на площадке. Это сигнал, нет, не к отступлению, а к оценке результата своих действий со стороны, то есть с расстояния. На задержке выходят из боя, обеспечивая тем самым последующий вдох, соответственно и соблюдение режима дыхания в целом.
Тренировка сердца, которой я уделил особое внимание, всего лишь часть осознанной программы подготовки будущих бойцов. Сказать по правде, мало кто уделяет подобной тренировке внимание, а жаль. Поверьте, лучше десять раз перестраховаться, чем один раз подбить себя микроинфарктом. Особенно это касается тех начинающих кому за тридцать.
Итак, мы подошли вплотную к созданию, действия. Наступает этап, именуемый разминкой.
В отличие от физкультурно‑развивающего уклада традиционных разминок мы вовлекаем бойца в Действие с порога его тренировки, чем и объясняется использование в качестве разминочных упражнений боевых, базовых элементов. Правда, выполняются они в ином двигательном режиме. Вместо порывистой резкости удара – тягучая, растягивающая пластика; вместо оборонительных перемещений Свили – динамические проходы со сложной программой координации движения.
В отечественной традиции лучшей формой разминки являлся специфический пляс, демонстрирующий щадящий вид аэробных нагрузок. Человек труда, вовлеченный в постоянную физическую деятельность, вряд ли испытывал потребность в дополнительных изнуряющих физкультурных комплексах. Чаще, напротив, технические элементы самого боя зависели от профессионального двигательного навыка человека. Так, ломовой биндюжник, ежедневно перекидывающий через свои плечи до сотни многопудовых мешков, в борьбе был склонен к объемным, силовым броскам противника через спину, кожемяка – к цепким заломам на руках, плотогон‑лесосплавщик – к ведению поединка в устойчивой, малоподвижной стойке и так далее. Кулакастые бойцы русских стенок прекрасно подготавливались в среде заводских мастеровых, где основным орудием труда была кувалда.
Необходимость специальных разминочных упражнений отпадает и по мере профессиональной тренированности бойца. Не случайно этап постоянной практики славяно‑горицкой борьбы так и называется – готовность к Действию. Готовность подразумевает то, что тело бойца способно рефлексировать действие внезапно, в любой момент. Вместе с тем физическое старение со временем заставляет любого, даже прекрасно тренированного спортсмена, что называется, поддерживать форму. Внезапная интенсивность нагрузки с возрастом может стать разрушающей для сочленения мышечных волокон. Поэтому всем нашим читателям, разменявшим четвертый десяток лет, я рекомендую предварительную разогревающую разминку.
Славяно‑горицкая борьба строго разделяет все виды разминочной деятельности по степеням нагрузки. Таких степеней четыре:
* растормаживающая нагрузка, призванная возбудить кору больших полушариев головного мозга и таким образом обеспечить физиологичность последующей активной физической деятельности;
* пластическая нагрузка, призванная увеличить объем движения в крупных суставах тела;
* силовая, мышечная нагрузка, призванная оказывать физически развивающее действие на бойца;
* динамическая нагрузка, призванная повысить потенциал выносливости бойца.
В соответствии с этой схемой мы имеем и специальные комплексы упражнений, превратившиеся уже в самостоятельный вид физической деятельности.
Тренировочную программу следует начинать с обливания холодной водой (зимой – умывание снегом). Не давая возможности телу остыть, переключить возбуждение на резкие и порывистые перемещения по площадке. Основная задача не в том, чтобы набегаться, а не задевать хаотично перемещающихся товарищей. Если вы тренируетесь в одиночестве, роль препятствий играют деревья.
Итак, первая часть вполне соответствует схеме Мирового Закона, а точнее, мифологической традиции. Здесь и Бездна с ее вечным холодом, и Светожары с энергичным выбросом энергии, и Энергия, перемещаемая во вселенском хаосе. Однако далее движение следует упорядочить, и здесь мы предпочитаем Радогору или охотницкий бой. Остановлюсь на охотницком бою, ибо у начинающих Радогора не создает Движение, а поглощает.
Чем выше подготовленность бойца в охотницком бою, тем сложнее и разнообразнее его движения. Потому охотницкий бой можно считать искусством передвижения, где броски выполняются за счет порывистого перемещения в сторону центра тяжести, а удары– за счет выбора такого положения, при котором противнику крайне неудобно сопротивляться.
Бросок в охотницком бою зависит от резкости и объемности перемещения. Оттого и говорят, что «оходчие» бойцы бросают ногами. Движения мастеров сложны и разнообразны, а наиболее действенным типом сопротивления является увертливая подвижность, сочетающая такие же неожиданные перемещения по площадке с дополнительными уклонами и увертками. Малоподвижный, упирающийся силач –довольно легкая добыча для оходчего бойца.
В охотницком бою различают три типа технических движений:
1. простой, при котором направление движения бойца, начатое перед противником и обнаруженное им, тем не менее не изменяется до полного выполнения элемента;
2. сложный, при котором направление движения, заданное в начале атаки, изменяется в целях запутывания противника и ликвидации тем самым результативного сопротивления. Как правило, в сложном типе движения атакующий не выполняет более 3‑4 шагов по площадке и выходит на поражение достаточно быстро;
3. комбинированный. Он построен с учетом профессионального сопротивления противника и призван, что называется, поймать его на движении. Это – уровень свободного боя в схватке оходчих бойцов.
Охотницкий бой широко использует техническую базу других видов состязательного боя. Например, Свили, сечи (в славяно‑горицкой борьбе – Радогоры), линейного боя, щипка. Поэтому, обозначив в процессе предварительного действия образы этих систем, используя для того охотницкий бой, целесообразно перейти к ним более основательно.
Свиля. Это искусство движения вообще. Мы же используем лишь ту ее часть, которая имеет прямое отношение к бою. Например, оборонительное движение. Идя по лесу и машинально уклоняясь от сухой, остроконечной ветки, вы в конечном счете выполняете тот же элемент, что и при направленном в вас ударе. Подобные движения рациональны, результативны и, как следствие, проходят на рефлекторном уровне. Так, поскользнувшийся, но удержавшийся на ногах человек; путник, идущий по ледяному накату; ребенок, перемещающийся по болоту; всадник, наклоняющий голову от веток придорожных деревьев, – неосознанно выполняют те же движения, которые профессиональное воинство осознанно упорядочило и модифицировало.
Освоение Свили принято начинать с умения использовать замкнутую точку пространства, то есть с положения, называемого Уключным Уставом. При всей неизбежности опоры боя на точку пространства, иными словами – на стойку, культивирование стойки ведет к пассивному ведению боя, а соответственно, к подспудному развитию идеи у‑вэй.
Начало Движения подчиняется двум идеям: наступательной и оборонительной. Как и следует, исходя из формулы Мирового Закона, каждое из четырех фундаментальных направлений славяно‑горицкой борьбы имеет помимо «чистой» формы еще и по наступательной и оборонительной. Свиля здесь не исключение. На рисунках показана оборонительная форма, которую мы применяем в большей степени как учебный материал.
На основе этой схемы построена вся сеча. Стоит сказать, что скорости движения здесь очень высоки. Противник буквально обстреливается ударами, причем отовсюду. Школа сечи, созданная мной и моими ближайшими сподвижниками – Радогора. Ее основная идея – заполнить все пространство вокруг бойца ударами. В данном случае удары сосредоточены только на фронтальной плоскости, поскольку здесь подразумевается наличие только одного противника, тогда как реальное заполнение пространства ударами у мастеров по мере необходимости ложится одновременно на четыре плоскости: вперед – назад – вправо – влево. Другой особенностью сечи является то, что данные действия просто забиваются на этапе развития. Отсюда и полное отсутствие блоков в традиции русского кулачного боя. Помните, я обещал вернуться к цитате из воспоминаний Фридриха‑Вильгельма Берхгольца? Вот откуда «… они наносили друг другу жестокие удары, не обращая внимания, куда били их огромные кулаки…». Бойцы просто по петушиному забивали друг друга. Следует сказать также и то, что при обоюдном мастерстве бойцов удары одного четко «вписываются» в удары другого, не причиняя при этом последнему существенного вреда. В том случае, конечно, если нет установки на поражение. Это может напомнить ритуальный бой молодых оленей, чьи рога притираются друг к другу, не причиняя особого вреда их хозяевам.
Три четверти славяно‑горицкой борьбы, в том виде в каком она существует сейчас на состязательных площадках, составляет Радогора. Радогора мной создана на основе соединения двух взаимодополняющих систем отечественного кулачного боя: сечи и стеношного схода. Стеношный бой долгое время существовал у нас как некий довесок кулачного действия, неоправданно и незаслуженно принижаемый доминирующей идеей сечи. Однако практика боя все расставила на свои места. Необходимость не только засыпать противника ударами, но и «выбить из него мозги» открыла тяжелому кулаку стеношника широкую дорогу в славяно‑горицкую борьбу. В «Изначалии» представлены наиболее типичные удары московских, питерских, смоленских и других российских школ.
Пусть не покажется почитателям славяно‑горицкой борьбы, что я незаслуженно забыл некоторые ее составные направления. Это не так. На страницах «Изначалия» читатель не встретил технической базы Влесовой боротьбы и другой старейшей нашей техники – линейного боя. Тому есть свои причины. Так, обе эти техники переживают сейчас новый виток своего развития. Прошедший год показал, что доля Влесовой боротьбы в практике свободного поединка ничтожна. Вместе с тем эта техника в тренировочном процессе наиболее трудоемка и объемна по времени. Думаю, что у наших читателей уже создалось мнение о сугубой утилитарности славяно‑горицкой борьбы. Мы не будем тратить напрасно ни время, ни силы. Однако не в нашей власти переступить и через идею Мирового Закона, которая отражена в схеме борьбы. Значит? Значит, снова искать. Что же касается линейного боя, то его заметно потеснил в чем‑то аналогичный ему охотницкий бой. Мы вполне допускаем слияние систем, однако обязаны оставить в неприкосновенности исходный материал. И потому, думается, для изначального уровня ознакомления со славяно‑горицкой борьбой любопытство читателя по поводу динамической формы борьбы удовлетворено.

Основные элементы техники

[ скоро ]
Впереди вас еще ждут учебники по всему объему базовой техники «горицы». «Изначалие» же прервало немоту истории относительно отечественной состязательной культуры.